Книга Последний шторм войны, страница 42 – Александр Тамоников

— Это правда? — Альма смотрела на Сосновского широко раскрытыми от ужаса глазами. — Этого не может быть…

— Так есть, Альма, и ваш муж не хочет показать нам эти опасные подарки, которые его ведомство для нас приготовило, не хочет нам помочь обезвредить мины. Он не хочет помочь спасти десятки, сотни, а может, и тысячи жизней. И мы никак не можем достучаться до его совести, до его души. Как вы считаете, ваш муж убийца или он боится, что его убьют свои как предателя? Значит, он трус?

— Вы… — У Альмы вспыхнуло лицо, она тут же сникла, понимая, что не стоит так говорить с человеком, с офицером победившей армии. Но ей все же явно хотелось что-то сказать.

— Говорите, говорите. Вы же хотели что-то возразить, объяснить, — предложил Сосновский.

— Я могла бы вам дать прочитать письмо моего отца. Он еще перед самой войной отказался служить нацистам, хотя был адмиралом флота. Он написал мне, объяснил, что не трусость, а именно честь не позволяет ему оставаться на службе. Я тогда не поняла его, посчитала это стариковскими капризами. У Бертольда тоже есть в душе понятие чести и долга перед страной. Но думаю, в нем идет борьба, потому что он и сам видит, к чему привела его преданность. Честь и верность хороши, когда они служат возвышенным целям. Но теперь, я, думаю, и Бертольд понимает, что возвышение одной расы над другими не есть возвышенная честь. Тем более когда платить за нее приходится миллионами жизней. Это ад!

— Вот мы и хотим остановить этот ад, — ответил Сосновский. — Вы поможете нам? Поговорите с мужем? Я могу вас отвезти и устроить вам встречу. У вас имеются хоть какие-то документы, Альма?

— Да, они остались там, в доме письма, — сказала Альма и вдруг попросила с мольбой в голосе: — Могу я их забрать с собой? Там от отца и от мужа. И еще, возьмите с собой старика Густава. Там у меня на кухне остались кое-какие продукты. Отдайте их сторожу. Он был добр ко мне, хотя совсем не знал, кто я такая и откуда. Просто протянул руку помощи, когда я уже не знала, как жить, да и не хотела.

…Пока Сосновский рассматривал входную дверь, Викулов вернулся к своему «Виллису» и взял топор, который был подвешен снаружи. Малая пехотная лопатка вряд ли поможет, а вот с топором проще.

— Отойдите все, — попросил старший лейтенант. — Я попробую отжать дверь или расщепить ее, чтобы открылась. Где старик? Пусть отойдет, а то снова полезет банки искать, и придавит его.

Густав бродил возле полуразрушенного соседнего дома, трогая что-то палкой на земле. Сосновский с Альмой отошли от дома на несколько шагов, и Викулов принялся за работу. Скрипела древесина, старший лейтенант поддевал топором дверь, выламывая целые куски, чтобы освободить дверное полотно. Дело пошло на лад, но Сосновский изредка покрикивал Викулову, чтобы тот был осторожнее. Михаил бросил взгляд на старика, который возле очередных развалин начал что-то разгребать палкой, потом ногой. И тут случилось страшное: вспыхнуло пламя, поднялся дым, и взлетели комья земли и обломки древесины. Грохот взрыва ударил по ушам, и Сосновский непроизвольно обхватил женщину руками, закрывая ее своим телом от взрыва. Он успел заметить, как, нелепо раскинув ноги, тело старика отлетело в сторону, а следом упала и его шляпа.

И тут же заскрипело, посыпалось… Викулов вскрикнул и отпрыгнул в сторону, и тут же его самого и все вокруг поглотило облако пыли от рухнувшей стены дома. Сосновский бросился прямо в это облако, кашляя и пытаясь разгонять руками клубы пыли. Викулов лежал на спине и пытался подняться, тоже отчаянно кашляя. Михаил присел рядом со старшим лейтенантом и только теперь понял, что правая нога офицера находится под грудой кирпича.