Книга Последний шторм войны, страница 39 – Александр Тамоников

— Что? — Сосновский схватил немца за плечо, и старик снова испугался. — Что вы сказали? Как зовут женщину? Альма?

— Да, я так сказал, господин офицер, — упавшим голосом отозвался немец, ожидая, что его болтливость принесет ему еще больше беды. — Альма. Так она назвала свое имя. Поверьте, она никому не причиняет вреда. Она просто женщина, потерявшая своих родных. А на этом кладбище похоронена ее единственная дочь. Это все, что осталось у Альмы.

Помогая старику катить его тачку, Сосновский через полчаса добрался до кладбища. За это время он попытался расспросить немца об этой Альме, вообще о том, как живет город. Но старый Густав Ройтер только пожимал плечами и отнекивался, ссылаясь на то, что давно уже ни с кем не разговаривал, что нигде не бывает. Он просто тихо и мирно выполняет свои обязанности, хотя уже никого из администрации кладбища нет, никто не платит ему зарплату. Да и местный священник уже давно не приезжал в кладбищенскую часовенку отпевать покойников.

Небольшая сторожка размещалась сразу за оградой кладбища, чуть в стороне от главной дорожки. Над крышей домика нависали лапы старой ели, как будто пытались прикрыть его от ветров и непогоды. Когда следом за стариком внутрь вошли Сосновский и Викулов, то они увидели пустоту. Нет, конечно, не в прямом смысле этого слова. В комнате стояли стул и небольшой круглый стол. У окна на кухонном облезлом столике находилась керосинка, а рядом стопка из трех тарелок. Тут же две больших чашки и одна столовая ложка с изогнутой ручкой. Все, больше в комнате не было ничего. Даже занавески на окне. Пусто, но очень чисто. Даже возле небольшой железной печки посреди комнаты было подметено, хотя ее сегодня явно разжигали.

Еще одна дверь вела в другую комнату. Сосновский направился к ней, но старик хотел помешать ему, остановить, однако вовремя опомнился и отошел в сторону. Здесь, в полумраке из-за завешенного куском брезента окна, оперативник увидел кровать с железными шарами на спинке и старый матрац на полу у противоположной стены. Больше в комнате не было никакой мебели и даже вещей. На кровати, свернувшись калачиком, лежала женщина. Ноги ее накрыты большим платком, волосы, насколько мог разглядеть Михаил, растрепаны так, что не различить черт лица.

— Альма, прошу вас, Альма, — зашептал старик, все же войдя следом в спальню и склонившись над кроватью. — Альма, вставайте, эти русские офицеры ищут вас.

Женщина зашевелилась, подняла голову, а затем испуганно вжалась в стену, пытаясь сесть на кровати и загородиться, как щитом, старым рваным платком. Сосновский подошел к окну и сорвал край брезента с гвоздя, чтобы в помещение попало немного света с улицы. Теперь он разглядел лицо женщины. Несмотря на растрепанные волосы, черные круги под глазами и впалые щеки, было видно, что женщина еще молодая, ей не более тридцати лет. И была, наверное, красивая. Сейчас она смотрела на советских офицеров не столько со страхом, сколько с горечью. Как будто ждала, что сейчас рухнут последние остатки надежды. Надежды на что? Ведь выглядит Альма как окончательно опустившаяся и отчаявшаяся женщина, которой нечего ждать от судьбы. Нет, все-таки в ней есть еще трепетные искры надежды, ей есть что терять, чего бояться.

— Простите, что мы потревожили вас, — сказал Сосновский. — Ответьте, вы Альма Хофер?