Книга Последний шторм войны, страница 44 – Александр Тамоников

Альме сообщили, что мужа приведут на свидание к ней через полтора часа, сославшись на внутренний распорядок в лагере. Женщина отказалась ужинать, сказав, что сейчас ей кусок в горло не полезет. Она даже отказалась от душа, который ей предложили принять с дороги. Альма сидела на стуле, сцепив пальцы на коленях, и чуть покачивалась вперед и назад. По всему было видно, что ее мысли сейчас очень далеко. Или очень глубоко, в себе. Оперативники догадывались, о чем сейчас размышляла женщина. Сейчас ее привычный мир рушился, и возникала какая-то новая реальность, которой она просто не могла раньше предвидеть в своей судьбе. И в этот мир надо входить. Согласен ли в него войти ее муж, так ли он оценивает все происходящее или нет? Может ли случиться такое, что он оттолкнет ее из-за своих убеждений и останется верным идеалам нацизма? Наверное, Альма больше всего боялась такого исхода дела.

— Альма, пойдемте, — тихо сказал Сосновский, открыв дверь в комнату, где ждала немка. — Ваш муж ждет вас.

И вот теперь волнение захлестнуло женщину. Если раньше она где-то в глубине души еще сомневалась, что ей разрешат увидеть мужа, то теперь он шла к нему, и сдерживать эмоции Альма больше не могла. Шелестов, который наблюдал за Хофером, ждал его реакции. Немец наверняка предполагал, что его привели в это помещение для допроса. Непонятно только, зачем в такое время суток. Изощренная техника допросов советских следователей? Но раньше такого не было. И вот открылась дверь, и в комнату вошел не следователь, не офицер охраны лагеря… Он увидел жену, и лицо Хофера исказила гримаса боли, какого-то беззащитного отчаяния. Наверняка он уже не надеялся когда-то увидеться с женой. Немец вскочил со стула, бросился к Альме и, обхватив ее руками, прижал к себе. Они стояли так несколько минут молча, только ощущая друг друга, впитывая запах родного человека. Шелестов распорядился не мешать супругам, и Бертольд проговорил с женой около трех часов. Потом ее увели, а самого Хофера никто не стал допрашивать. Его просто отвели в барак и оставили там до утра. А утром, когда Хофера привели к Шелестову, тот по глазам и осунувшемуся лицу понял, что немец не спал всю ночь. Ну вот теперь можно и поговорить.

Буторин осторожно вел машину по крымским серпантинам. Дорога была разбита во время боев снарядами и бомбами. Ее подлатали, частично засыпали воронки и ямы, но все равно дорога была далека от идеала. Виктор помнил серпантин довоенным, как по нему нравилось ехать, преодолевать резкие повороты и видеть море, которое то показывалось, то исчезало за деревьями и поворотами. И чувствовать этот удивительный запах моря, который ощущался уже в горячих степях под Симферополем.

Коган сидел рядом с Маркиным на заднем сиденье и изредка посматривал на моряка. По глазам видно, как соскучился Платон по морю, по Крыму, по этому запаху. Что он сейчас вспоминает: довоенную пору, танцы на набережной в праздничном Севастополе под военный духовой оркестр? Или то, как сражался на побережье, а потом партизанил в этих горах, все невзгоды и лишения, потерянных в боях товарищей? А может, то время, когда был у немцев, как переживал о том, что подумают о нем товарищи, мирные жители?

— Ну что, Платон, соскучился по морю? — спросил Коган, когда они уже подъезжали к Гурзуфу.