Книга Наши лучшие дни, страница 141 – Клэр Ломбардо

— Что такое, милый?

Эли перестал плакать столь же внезапно, сколь и начал. Мордашка расплылась в улыбке.

— Десять «Орео»!

Вайолет разразилась хохотом того сорта, когда того и гляди разрыдаешься. Измотанные домохозяйки так смеются, психопаты, а еще – Мэрилин.

Поздно вечером Венди кралась по лестнице в гостиную, чтобы позвонить. (У них в спальнях родители обрезали телефонную связь, когда застукали Венди болтающей со Спенсером Столлингсом. Он, видите ли, кокаином приторговывает; и что с того? Для Венди он просто друг, она и звонила ему как другу.) Так вот, на третьей снизу ступеньке Венди окаменела. По видику крутился «Малкольм Икс»^[96] – конечно, этот фильм выбрала мама. А вот спать родители и не думали.

Момент был из тех, когда каждая молекула вопиет: отвернись! Однако разум воспротивился (вероятно, включилась извращенная генетическая память, пискнула: родители зажимаются; много лет назад они вот так же зажимались, и бац – вот она я). Впрочем, нет, Венди явно недооценила масштаб происходящего на диване. Ибо взору предстало нечто покруче поцелуев. К поцелуям-то они с сестрами привыкли. Стоило отцу возникнуть в дверях, мать к нему буквально присасывалась, будто подчиняясь силе притяжения. На каждом светофоре в ожидании, пока загорится зеленый, отец норовил приложиться к щеке Мэрилин. Мать обвивалась вокруг отца на террасе, на двухместном диванчике, наклоном головы копируя то ли марионетку, то ли кинозвезду, – от страсти потрескивал дощатый настил. Родители целовались на бейсболе и в супермаркете, причем не только в губы, но и в локтевые ямки, ключицы, темечко. Норовили сунуть руки в один и тот же карман и приобнять друг друга за талию. Поцелуями желали доброго утра и спокойной ночи, заменяли ими слова «привет» и «пока», а чаще не вкладывали в этот акт ни малейшего смысла, целуясь просто так – потому что.

Но сейчас они – нет, не целовались. Имело место нечто посерьезнее. Венди так и не шагнула с лестницы, так и стояла, не в силах пошевелиться. Тишину в доме нарушали только звуки, издаваемые матерью, – что-то вроде хриплых всхлипов, ритмичных, как шипенье далекого товарняка. Вдруг отец коротко, резко вдохнул. Крупный, широкоплечий, смуглый, он еще внушительнее казался по контрасту с матерью. Она – кукла куклой – оседлала отца. Да, именно оседлала, иначе не скажешь, хоть и гадкое слово. Отец полулежал на диване. Вот что особенно задело Венди. На этом диване они всей семьей, бывало, смотрели «Сайнфелд»^[97]; на нем же всего несколько часов назад малютка Грейс, в пижамке в бэтменских принтах, листала книжку «Знаешь, как я тебя люблю?». А сама Венди здесь принимала пищу. Короче, диван был предметом сакральным, общей, свободной от похоти территорией.

И вот на нем возятся и стонут; стонет главным образом мать. Правда, она одета – хвала всем святым, – но рубашка ее сзади ползет вверх, подтягиваемая отцовской рукой, и белоснежная полоска бюстгальтера светится в полутьме, как элемент дорожной разметки.

Ну и как поступить? Спугнуть родителей? Нет, нельзя. Мало ли что тогда откроется взгляду Венди. Как обстоят дела с отцовскими брюками, например? Сейчас-то не видно – а если мать на пол спрыгнет? После таких раздумий Венди пошла обратно на второй этаж. Вот когда порадуешься, что весу в тебе при росте пять футов восемь дюймов всего сто один фунт^[98], – под кем другим ступени скрипели бы.