Книга Присвою тебя. Навсегда, страница 43 – Виктория Кузьмина

— Нет.

Он качает головой, и в голосе появляется что-то грустное, тяжёлое.

— Но я многое понял благодаря тебе, благодаря тому, что наконец познакомился со своим зверем, научился с ним договариваться.

— А какой он? Твой зверь...

— О, он настоящая вредная задница, поверь мне на слово. Но он очень сильно тебя любит.

Тим смеётся, и мы садимся в машину. Безумно жаль этих детей, которым пришлось повзрослеть раньше времени. Как бы было здорово, если бы перед ними, перед такими маленькими, не стоял выбор в детстве, если бы они могли просто быть детьми. Играть, смеяться, не думать о мести и о том, как защищать других.

Чтобы не было всей этой жестокости. Чтобы всё было хорошо. Потому что я знала, как больно терять родителей, пусть я и потеряла мать, когда уже была взрослой, но всё равно мне от этого было не легче. Боль не становилась меньше от того, сколько тебе лет.

Сейчас зная, что она жива и в больнице, но я не могу с ней поговорить, не могу услышать её голос... Это было просто ужасно, это разрывало меня изнутри.

* * *

— Мы могли бы кое-куда заехать?

Тимофей отвлекается от дороги, бросая на меня взгляд, быстрый, оценивающий.

— Куда бы ты хотела поехать?

Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что за нами движутся две чёрные машины, такие же внедорожники, как у нас. Они были на парковке, когда мы садились, просто стояли поодаль, и я могу только предполагать, что это охрана, потому что они двигаются вместе с нами от самого дома, держатся на одинаковом расстоянии, не приближаясь и не отставая.

Людей в машинах я не видела из-за тонированных стёкол, но не думаю, что Борзов пропустил бы такое, если бы это были не наши люди, он бы уже давно что-то предпринял.

— В больницу.

— У тебя что-то болит? Почему не сказала? — Тимофей хмуро оглядывает меня и кладёт ладонь на моё колено, сжимая.

— Нет, не у меня. Я хотела бы навестить мою маму. — Качаю головой отрицательно, потому что не хочу, чтобы он волновался зря.

— Ты же говорила, что она умерла? — Тимофей ещё больше хмурится, и я вижу, как его брови практически сливаются в одну линию.

— Я так и думала. — Сглатываю, потому что говорить об этом тяжело, слова застревают в горле. — Моя мама всё это время была под аппаратами жизнеобеспечения. Сейчас она в коме. Я хотела бы поговорить хотя бы с лечащим врачом, который её курирует. Официально она мертва, и никаких данных у меня больше нет. Я только видела её, потому что Виктор привёл меня туда и предложил сделку. Кольцо в обмен на неделю с ней. Отец всё это время скрывал эту информацию от меня, врал мне в лицо. И также Виктор сказал мне, что его туда не пускают, что там стоит охрана.

Тимофей хмурится, и я вижу, как его пальцы сжимаются на руле, и даю адрес больницы, произнося его по памяти. Когда мы приезжаем, я отстранённо понимаю, что хотела бы принести маме её любимых цветов, чтобы хоть как-то скрасить эту стерильную белую палату, в которой она лежит.

Мы подходим к небольшому ларьку с цветами, в котором, кроме нас, ещё стоит мужчина, высокий, седовласый и достаточно крупный, с широкими плечами и мощной спиной, и втроём здесь очень тесно, из-за чего приходится прижиматься к Тиму. Но Борзов отводит меня подальше от этого мужчины, практически прижимая к стенке ларька, и хмурится, и я вижу, как крылья у его носа дрожат, словно он принюхивается.