Книга Наследство художника, страница 88 – Марина Серова

Шаги послышались совсем рядом. Анна заглянула в студию, и ее лицо вытянулось от изумления и ужаса. Она была одета в практичное, но дорогое пальто и ботильоны на низком каблуке — видимо, тоже готовилась к возможным трудностям. Однако ее элегантный вид резко контрастировал с окружающим нас запустением.

— Боже мой… — выдохнула она, останавливаясь на пороге и широко раскрывая глаза. — Я не думала, что оно такое… Я представляла себе нечто другое. Светлую мастерскую, пахнущую свежей краской…

— Добро пожаловать в реальность, — сказала я, жестом приглашая ее войти. — Гении редко творят в стерильных условиях. Чаще всего — в хаосе, который сами же и создают.

Она осторожно ступила на бетонный пол, покрытый разноцветными брызгами краски, и ее взгляд упал на «Картину Смерти». Она замерла, словно парализованная.

— О господи… — прошептала она, поднося руку к губам. — Это она? Та самая… Она ужасна. И… прекрасна одновременно. Я не могу оторвать взгляд.

— Да, это она, — подтвердила я, наблюдая за ее реакцией — искренний ужас, смешанный с благоговением. Ни капли фальши. — Кастальский вложил в нее всю свою боль. Всю ту боль, что копилась с детства.

Анна медленно подошла ближе к картине, не сводя с нее глаз.

— Я читала его дневники, — тихо сказала она. — Но читать о боли и видеть ее… это совсем разные вещи. Я теперь понимаю, почему он был таким замкнутым, таким колючим. Он носил эту рану в себе всю жизнь.

— А вы не задумывались, Анна, — мягко спросила я, подходя ближе, — почему он выбрал именно вас? Почему доверил именно вам борьбу за свое наследие, зная, какие страсти кипят вокруг его денег?

Она обернулась ко мне, и в ее глазах читалась искренняя растерянность.

— Я… я не знаю. Мы не были близки. Я просто восхищалась его талантом, старалась помогать с организацией выставок, с бумагами в Академии… Может, он просто видел, что мне действительно важно искусство, а не деньги?

— Или видел в вас того единственного человека, который не станет торговаться из-за его наследства, — продолжила я свою мысль. — Который поймет, что главное здесь — не состояние, а именно это наследие. Эти картины. Эта боль, превращенная в искусство.

Анна снова посмотрела на картину, и в ее глазах блеснули слезы.

— Он был так одинок, — прошептала она. — Я чувствовала это. За всеми этими причудами, за его скандальным характером скрывался одинокий, глубоко раненый человек. И эта картина… это его крик. Крик, который никто не услышал при жизни.

Пока она говорила, я снова прислушивалась к тишине за стенами, ожидая первых признаков приближения Виктора. Но снаружи было тихо. Слишком тихо. Я чувствовала себя пауком в центре идеально сплетенной паутины, и от этого сравнения становилось и сладко, и противно одновременно. Эта женщина доверяла мне, а я вела ее под удар, используя как живца. Мой внутренний циник ехидно заметил, что в итоге все будет хорошо: она получит свою Академию, а я — свое оправдание. Но щемящее чувство вины не отпускало.

— Анна, — сказала я, переходя на более деловой тон. — Вам нужно быть готовой. Сюда может прийти Виктор.

Она резко обернулась, и на ее лице застыл испуг.

— Виктор? Здесь? Но как? Зачем?

— Потому что я его сюда заманила, — откровенно призналась я. — Вашим появлением. Он следит за вами, это ясно. И его жадность не позволит ему остаться в стороне, когда он увидит, что вы направляетесь в тайное место, связанное с его дядей.