Книга Наследство художника, страница 86 – Марина Серова

Кости подпрыгнули на полированной поверхности консоли, замерли, показав грани. Выпало: девять, одиннадцать, пять. «Самонадеянность — лучший из ядов». Я убрала кости, удовлетворенно кивнув. Непогрешимы, как всегда. Виктор своей слепой верой в собственную непогрешимость сам принесет себя на блюдечке с голубой каемочкой.

Я сделала последний круг по квартире, проверяя, все ли я взяла. Ловушка была расставлена. План — безупречен. Наряд — идеален. Но самое главное — у меня было чистое намерение. Мой кодекс чести, этот надоедливый внутренний голос, наконец-то умолк. Я знала, что поступаю правильно. Не для денег, не для славы, а потому, что это было справедливо. И в этом знании заключалась моя сила. Я представляла, как через несколько часов все это закончится — Виктор будет арестован, завещание найдено, а Академия обретет своего настоящего попечителя. И пусть я использовала грязные методы, пусть я манипулировала людьми и шла на риск — конечная цель оправдывала средства. По крайней мере, я в это очень хотела верить.

Я поправила плащ, проверила, удобно ли лежит «макаров» в сумке под мышкой, и взяла ключи от BMW. Дверь закрылась с тихим щелчком, звучавшим как приговор.

В лифте, глядя на свое отражение в матовой стали, я позволила себе последнюю улыбку. Все было готово к финальному акту. Оставалось только дождаться, когда жадность Виктора приведет его прямиком в расставленные сети. Я чувствовала странное спокойствие — то самое, что приходит, когда знаешь, что сделал все возможное и даже немного больше.

Выходя на улицу, я почувствовала, как холодный осенний воздух обжигает легкие. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что через пару часов в его заброшенном уголке решится судьба многомиллионного наследства. Я села в машину, плавно тронулась с места и направилась в Заречье — навстречу финальной битве, чувствуя, как адреналин начинает сладко щекотать нервы.

Дверь в бывший цех металлообработки не скрипела, а издавала звук, похожий на предсмертный хрип старого человека. Ржавые петли провалились в никуда, и я шагнула внутрь, в царство пыли, забвения и гения. Воздух был густым и сладковатым — пахло краской, скипидаром и временем, которое здесь решило остановиться. Свет пробивался сквозь запыленные стеклянные панели крыши, создавая в поднимающейся пыли мистические столбы, словно в заброшенном храме. Где-то в углу с тихим шуршанием скрылась тень — наверное, крыса, единственный полноправный хозяин этого места после смерти Кастальского.

И вот я внутри. Адреналин ударил в голову, сладкий и опьяняющий, заставив сердце выбивать дробь в висках. Я вдруг с тоской подумала, что в другой жизни я могла бы просто выпить кофе на набережной, глядя на Волгу, а не подставлять под удар женщину, которая доверилась мне. Мой кодекс чести, этот надоедливый внутренний судья, ехидно шептал: «Ну что, Танька, продала душу за правду? Используешь ту, что плакала у тебя на плече, как разменную монету в своей опасной игре?» А я ему в ответ мысленно ухмыльнулась, ощущая под пальцами шероховатую поверхность сумки, под которой угадывался твердый контур пистолета: «Не за правду, дурачок, за справедливость. А это, милый мой, совсем другая цена, и пахнет она не ладаном, а пылью и грехом». Цинизм в такие моменты — мой единственный щит от нахлынувшей жалости к себе и к Анне. Я чувствовала себя последней стервой, но стервой с правильной целью, и это знание грело куда лучше любого оправдания. Где-то в глубине души шевелилось неприятное ощущение, что я становлюсь похожей на тех, с кем борюсь, — таких же циничных манипуляторов. Но я тут же задавила эту мысль, как давлю окурок на тротуаре. Не время для рефлексии, когда на кону стоит все.