Книга Наследство художника, страница 75 – Марина Серова

— Это его дневник. Личный. Последние годы. Эмиль всегда писал от руки. Бредил этим. Говорил, что только так мысль обретает плоть, кровь и душу, только так можно выцарапать правду из самого себя. Я не имела права… Он не велел никому показывать. Но сейчас… сейчас другого выхода просто нет. Возможно, здесь есть что-то, какая-то зацепка, ниточка, которая сможет помочь. Я доверяю это вам. И доверяю вам все дело. Заканчивайте его. Ради Эмиля. Ради памяти о нем. Ради того, что было по-настоящему правильно.

Я взяла в руки тетрадь. Кожа переплета была шершавой, живой на ощупь и на удивление теплой, будто впитавшей в себя не просто тепло ладоней, а само дыхание, сам жар своего владельца. И вот я, циничная, прагматичная стерва, привыкшая продавать свои услуги за твердые две сотни долларов в день плюс бонус за результат, всерьез рассматривала возможность работать дальше абсолютно бесплатно. Из-за чего? Из-за блеска невыплаканных слез в глазах уставшей, но не сломленной женщины? Из-за призрака давно умершего чудаковатого художника и его маниакального, непонятного мне желания искупить какую-то детскую, наверняка надуманную вину? Это было абсолютно, тотально нелогично, шло вразрез со всеми моими бизнес-принципами, с моим личным финансовым выживанием и с голосом здравого смысла, который кричал мне: «Танька, одумайся! Беги!» Но мой проклятый, архаичный кодекс чести, этот атавизм, доставшийся мне, видимо, от какого-то благородного и крайне непрактичного предка, вдруг поднял свою уродливую, но принципиальную голову и потребовал действий. Дело, черт его побери, брало за душу. А я люто ненавидела, когда дела брали за душу. Это всегда, без единого исключения, кончалось либо катастрофическими финансовыми потерями, либо пулей у виска, прилетевшей из темного переулка. А чаще — и тем, и другим одновременно, в самой неудачной комбинации.

— Хорошо, — сказала я, и мой собственный голос прозвучал тверже, холоднее и увереннее, чем я чувствовала себя в глубине своей испуганной, но упрямой души. — Я доведу это до конца. До самого горького или победного финала. Но учтите: мой счет будет терпеливо ждать того дня, когда вы получите полный и безраздельный контроль над Академией и частью наследства Эмиля. И поверьте, он будет соответствовать масштабу нашей с вами победы. Деньги — прекрасный, честный и очень наглядный способ измерить ценность принципов. А мне, знаете ли, всегда нравилось ставить дорогие, изощренные эксперименты над чужой жадностью. Считайте, что Виктор Кастальский станет главным спонсором моего гонорара.

Я вышла из Академии, сжимая в руке кожаную тетрадь. Она казалась невероятно тяжелой, будто в ней была заключена не просто краска и бумага, а расплавленный свинец чужой жизни. В салоне прокатной машины я не завела мотор сразу. Я сидела, глядя на потрепанный переплет, ощущая его вес на своих коленях. Мой костюм цвета мокрого асфальта в этот момент казался мне не просто броней, а неким официальным мундиром, униформой исполнителя высшей воли. Он больше не кричал о моей профессиональной неприкосновенности — он шептал о моей новой роли. Псаломщика при исповеди давно умершего человека. Археолога, раскапывающего руины чужой души. Я медленно, почти с благоговением открыла первую страницу.