Книга Наследство художника, страница 64 – Марина Серова

— Татьяна Александровна, — произнес он, и его голос буквально сочился удовлетворением. Он даже не попытался это скрыть. — Какими ветрами? Я уж думал, вы всецело поглощены решением своих… насущных административных проблем. Ведь так?

Он прозрачно намекал на проверку моей лицензии, инициированную его юристами. Он и представить себе не мог, что за моей спиной уже стояла вся мощь конторы Андрея Мельникова. Эта маленькая деталь была моим главным козырем, припрятанным тузом в рукаве, о котором он не догадывался.

— Виктор, — кивнула я с видом человека, несущего на своих плечах все тяготы мира, и опустилась в кожаное кресло напротив с такой обреченной медлительностью, будто садилась на электрический стул. Я позволила своей спине ссутулиться, плечам — опуститься, а рукам — бессильно лечь на колени. — Я пришла поговорить. Без протокола, без адвокатов. По-человечески.

— Я всегда открыт для конструктивного диалога. — Он сложил руки на столе, и его короткие, холеные пальцы принялись отбивать нетерпеливую дробь по глянцевой поверхности стола, выдавая его внутреннее ликование. Он был похож на кота, который только что съел не просто канарейку, а целый птичник.

Я специально сделала длинную, тягучую паузу, уставившись в огромное панорамное окно за его спиной, за которым копошился серый город. Я изображала не просто усталость, а глубокую, экзистенциальную рассеянность. Внутри же я собирала в кулак всю свою волю, всю свою выдержку, чтобы сыграть эту унизительную, отвратительную сцену. Быть сильной, нападать, язвить — это было легко и естественно. Притворяться сломленной, беспомощной, когда каждая клетка твоего тела кричит от ярости и презрения, — вот настоящая пытка, высшая форма актерского мастерства и самообладания. Я видела, как его взгляд скользит по моему безумно дорогому, но нарочито «уставшему» пальто, по моему лицу без макияжа, по безупречной, но безрадостной прическе. Он видел перед собой не частного детектива, не опасного противника, а утомленную жизнью светскую львицу, волею судеб ввязавшуюся в не свою игру и теперь с облегчением эту игру покидающую.

— Я завязываю, Виктор, — выдохнула я наконец, и мой голос прозвучал нарочито плоско, глухо, без единой знакомой ему язвительной или уверенной нотки. Он был пустым, как выгоревшее поле. — Вся эта эпопея с вашим дядей… она стоила мне несоразмерно много нервов. А в последнее время — и денег. Та юридическая волокита, что вы с такой изобретательностью инициировали… мои консультанты прямо говорят — это надолго. Месяцы, если не больше. Я не готова вкладывать свои ресурсы — и финансовые, и моральные — в эту затяжную, изматывающую позиционную войну, исход которой, если быть до конца честной, мне видится предрешенным.

Он не смог сдержаться. Жирная, довольная улыбка расползлась по его лицу, задевая даже его маленькие хищные глазки.

— Предрешенным? — переспросил он с наигранным интересом, имитируя скромность, но эту симуляцию было так же трудно скрыть, как слона в посудной лавке.

— Вы владеете завещанием. Единственным и неповторимым. — Я сделала на этих словах особый, горький акцент, глядя ему прямо в глаза и вкладывая в свой взгляд всю гамму чувств — от досады до вымученного уважения к победителю. — Я потратила уйму времени, пытаясь отыскать какой-то… подвох. Вы проявили инициативу и забрали бумажку, которая дала вам все козыри. Я признаю свое поражение. Мне искренне надоело биться головой о каменную стену. Я не чувствую в этом больше ни смысла, ни перспективы.