Книга Наследство художника, страница 63 – Марина Серова

Я стояла перед огромным зеркалом в своей «конспиративной» квартире, и мое отражение казалось мне чужим. На мне было длинное, до самого пола, пальто из невесомого кашемира цвета «горький шоколад» — оттенка глубокого, сложного, без единого намека на жизнерадостность. Оно струилось по фигуре мягкими складками, скрывая линии, а не подчеркивая их, и стоило как небольшой автомобиль. Под ним — простое шелковое платье-футляр матового черного цвета, настолько лаконичное и лишенное каких-либо деталей, что оно становилось почти невидимым, фоном для общего впечатления усталой сдержанности. Я провела утро у визажиста, но не для того, чтобы подчеркнуть черты, а для того, чтобы их смягчить, приглушить. Легкий тональный крем, почти незаметная тушь, полное отсутствие помады — мое лицо должно было говорить не о красоте, а об истощении. Волосы были убраны в низкий, идеально гладкий пучок у самого затылка, без единой выбившейся прядки, что придавало образу строгость, граничащую с аскетизмом. Единственными украшениями были крошечные жемчужные серьги-гвоздики — символ не роскоши, а, скорее, траурной сдержанности. Весь этот тщательно выверенный ансамбль безмолвно, но неумолимо кричал об одном: «Я слишком утонченна, слишком богата и слишком устала для этой грязной, затяжной войны. Мне претит сама мысль о дальнейшей борьбе. Я складываю оружие». Это был самый дорогой и самый изощренный «костюм поражения», который я когда-либо надевала. Я знала Виктора как облупленного — для его ущемленного, вечно жаждущего признания эго не существовало на свете ничего слаще, чем наблюдать, как сильный, опасный противник, да еще и женщина, публично признает свое поражение, причем делает это с подчеркнутым, почти аристократическим достоинством. Моя капитуляция должна была стать для него изысканным десертом, финальным аккордом, после которого он мог бы с чистой совестью праздновать триумф.

Дорога до его офиса напоминала похоронную процессию. Я намеренно вела свою BMW медленно, почти нехотя, пропуская другие машины, будто у меня не было ни малейшей цели добраться куда-либо. За окном плыл серый, промозглый осенний Тарасов. Обычно я сканировала город автоматически, отмечая детали, лица, возможные «хвосты». Сейчас я смотрела на него пустым, отсутствующим взглядом. Мне нужно было не просто войти в роль — мне нужно было погрузиться в нее с головой, прочувствовать всю гамму эмоций уставшего, разочарованного человека, который идет на неприятную, но необходимую формальность. Я репетировала в уме каждое движение, каждую интонацию. Как я опущу плечи, войдя в кабинет. Как замедлю шаг. Как мои пальцы будут бессильно лежать на коленях, а не сжиматься в нервные кулаки. Как голос потеряет свои привычные стальные нотки и станет ровным, почти монотонным, лишенным энергии. Это была самая сложная работа в моей карьере — сыграть не просто проигравшего, а того, кто с достоинством принимает поражение, чья капитуляция является не признаком слабости, а актом высшей, почти пресыщенной усталости. Такую жертву его собственное раздутое эго примет с наибольшим удовольствием.

Его офисный центр, как и в прошлый раз, встретил меня кричащей безвкусной роскошью. Слишком много полированного гранита, слишком много блестящего хрома, слишком много неестественно белых улыбок ресепшенонисток. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным смесью дорогого парфюма, ароматизированного кондиционера и непробиваемой самоуверенности. Когда я вошла в его кабинет, Виктор находился около своего массивного, уродливо-помпезного стола, и я провела за долю секунды полный психологический сканер. На нем был новый костюм — на этот раз откровенно яркого, почти итальянского кроя, с заметно завышенной талией и слишком короткими брюками, кричащий о цене, но не о вкусе. Рубашка была ослепительно-белой, галстук — пестрым, а на его пухлом запястье поблескивали новые, невероятно массивные часы, усыпанные чем-то, что должно было имитировать бриллианты. Но самое главное — его поза и выражение лица. Он полулежал в кресле, развалившись, как римский патриций на пиру, а на его губах играла едва сдерживаемая, торжествующая улыбка. Той паники, той зажатой нервозности, что я читала в нем во время нашей первой стычки, не осталось и следа. Ее сменила плотская, почти осязаемая эйфория человека, который уже поставил на себе жирную галочку «Победа». Он смотрел на меня не как на угрозу или равного оппонента, а как на трофей, на добычу, которая приползла к его ногам сама, чтобы поднять свои лапки вверх. Именно эта слепая, ничем не обоснованная самоуверенность, эта сладость предвкушаемого и, как ему казалось, уже свершившегося триумфа и делала его в этот момент уязвимым до невозможности. Он был готов проглотить любую, даже самую нелепую ложь, лишь бы она была подана под правильным соусом — соусом его собственного величия и моего унижения.