Книга Наследство художника, страница 30 – Марина Серова

Я осторожно, но четко, без лишних эмоций намекнула на то, что выудил Кира в предварительных данных: информацию о том, что Ольга и Сергей вложили какие-то средства в один из авантюрных проектов Виктора, связанных с перепродажей картин и арт-объектов. Сергей не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он лишь слегка наклонил голову набок, будто рассматривая интересную, но чисто абстрактную, отстраненную задачу.

— Мои личные инвестиционные решения и текущий портфель — это отдельная, приватная тема, не имеющая прямого и документально подтвержденного отношения к наследственному делу Эмиля Кастальского, — произнес он с той же ледяной, непробиваемой, вежливой монотонностью. — Если у вас есть конкретные, юридически значимые вопросы, касающиеся непосредственно процедуры наследования его имущества, задавайте. Я постараюсь ответить в меру своей компетенции и осведомленности. Если таких вопросов нет — должен извиниться, у меня через двенадцать минут планерка с руководством филиала по видеосвязи, подготовка к которой требует концентрации.

Разговор был исчерпан за три минуты. Он не дал ни одной слабины, не проявил ни единой эмоции, не вышел за рамки заготовленных, как мне казалось, фраз из корпоративного глоссария. Он был как хорошо настроенный чат-бот, отвечающий на вопросы в рамках заданной темы.

— Конкретный вопрос, пожалуй, один, — сказала я, вставая. Раз уж игра по его строгим правилам не шла, можно было позволить себе легкую, почти философскую провокацию, просто чтобы посмотреть, есть ли в этой машине хоть какая-то живая кнопка. — Гипотетический. Если бы вам, как специалисту по управлению рисками, пришлось оценивать, кто из участников этой ситуации представляет большую операционную угрозу для спокойного, быстрого и законного раздела наследства — амбициозный родственник, испытывающий, по некоторым неподтвержденным данным, значительные финансовые трудности и давление, или педантичный юрист, одержимый формальностями иногда в ущерб здравому смыслу и скорости, — кого бы вы, на основе вашего профессионального опыта, определили в категорию более высокой вероятности наступления негативного события? — Сергей Кастальский впервые за всю короткую встречу проявил что-то похожее на живую, человеческую эмоцию. Не раздражение, не гнев. Легкое, едва уловимое движение брови, выражающее не столько удивление, сколько легкое недоумение, будто его спросили, какая операционная система лучше для сервера, а он не ожидал такого сугубо технического вопроса в разговоре о наследстве.

— Опасность — понятие эмоциональное и неконкретное, — ответил он, тоже поднимаясь. Его движения были такими же плавными и экономичными. — В классическом управлении рисками мы оперируем понятием «вероятность наступления неблагоприятного события, умноженная на величину потенциального ущерба». Виктор… как вы верно отметили, эмоционален и, по слухам, испытывает проблемы с ликвидностью. Эмоции ведут к неоптимальным, зачастую излишне рискованным решениям. Рискованные решения повышают вероятность юридических ошибок, конфликтов и непредсказуемых действий. Конфликты ведут к издержкам — временным, финансовым, репутационным. Ольга… ригидна. Ригидность ведет к замедлению процессов, к излишней бюрократизации, к сопротивлению любым изменениям, что также увеличивает временные и административные издержки и может создавать почву для процедурных споров и задержек. С точки зрения управления процессом оба поведенческих фактора нежелательны. Но это не «угроза» в бытовом, эмоциональном смысле. Это — издержки. Ими можно и нужно управлять: минимизировать контакты и зависимости от эмоциональной стороны, максимально формализовать и регламентировать взаимодействие с ригидной.