Книга Ртуть, страница 228 – Калли Харт

— Можешь поднять голову? – спросила я.

— Нет. Не могу… пошевелиться. – Кингфишер закрыл глаза, крепко зажмурившись.

— Ладно. Тогда я тебе помогу.

— Просто… поставь стакан у кровати. Я выпью… потом. Иди. – Каждое слово давалось ему с трудом; тело было так напряжено, что, казалось, натянутые жилы на шее и на руках вот-вот лопнут.

— Я не оставлю тебя в таком состоянии, дурень. – Забравшись на кровать, я приподняла его голову, затем кое-как просунула руки ему под плечи и постаралась приподнять торс настолько, чтобы можно было под него подлезть. Это потребовало немалых усилий, но я справилась, а затем, опершись спиной на изголовье кровати, подтащила его повыше, так, чтобы затылок лег мне на живот, а мои согнутые колени оказались по бокам его тела.

Кингфишер не протестовал, когда я поднесла стакан к его губам и принялась осторожно заливать воду в приоткрытый рот. Он пил долго, но довольно уверенно и в конце концов осушил стакан.

— Теперь можешь идти. Кажется… отпустило, – выдохнул он.

Трепло! Если, по его мнению, эта дрожь означала, что его отпустило, то я могла бы поклясться, что приступ только начинается.

— Никуда я не уйду.

Мокрые от пота волосы облепили голову Кингфишера черными волнами. Он взглянул мне в глаза снизу вверх, и у меня сердце пропустило удар, когда я увидела серебристый ореол вокруг его правого зрачка. Ртуть неистово плясала и пульсировала, почти полностью скрывая радужку, так, что лишь по краям можно было различить зеленый ободок.

— Я могу… заставить тебя… уйти… если понадобится, – прохрипел он.

Заставить? Сейчас? Паршивец! Я пытаюсь ему помочь, а он норовит от меня отделаться. Сам не может даже пошевелиться, едва способен дышать от боли, но продолжает бесить меня до ужаса!

— Если ты используешь силу кровного зарока, чтобы заставить меня покинуть эту спальню прямо сейчас, – начала я четко и ясно, тщательно подбирая слова, чтобы у него не было шансов неверно меня понять или не расслышать, – я никогда тебя не прощу. Я найду способ сделать твою жизнь абсолютно невыносимой. Поэтому, раз уж мы тут сидим и ведем такую приятную светскую беседу, я хочу, чтобы ты пообещал никогда больше не принуждать меня делать то, чего я не сделала бы по своей воле. Ты слышишь меня? Ты понимаешь?

— Я не должен ничего обе…

— Я серьезно, Фишер. Если у тебя есть хоть капля уважения ко мне, если я для тебя хоть что-нибудь значу, хоть самую малость, ты больше никогда, никогда в жизни не станешь меня ни к чему принуждать. Ты понял?

Он облизнул губы; взор горящих глаз был устремлен на меня. В поле его зрения мое лицо было перевернуто, но он, видимо, все же не мог не разглядеть на нем гримасу гнева, потому что в следующий миг его веки дрогнули, и он сказал:

— Я… понял.

— Отлично. И перестань твердить мне, чтобы я ушла. Я остаюсь.

Веки опять дрогнули:

— Хорошо.

Следующие четыре часа – не один, не два, а четыре! – были мучительными. Оникс зарывался мордой под одеяло всякий раз, когда Кингфишера одолевал новый приступ. Поначалу я изо всех сил пыталась удерживать его руками и ногами, когда он выгибался, но это не помогало, поэтому дальше я просто смотрела, как его тело неистово извивается и трясется. Серебряная цепочка на шее провисла, подвеска с двумя скрещенными клинками, увитыми лозами, завалилась в ямку между ключицами, мокрая от его пота, и я смотрела на эту проклятую побрякушку, недоумевая, почему она не работает, не защищает Кингфишера от ртути. Ибо виной тому, что с ним творилось, была ртуть, я в этом не сомневалась. Даже если бы не видела, как остервенело пляшет живое серебро вокруг его зрачка, все равно поняла бы, в чем дело, по неумолкающему многоголосию, которое слышала постоянно, все четыре часа, где-то на задворках сознания.