Книга Ртуть, страница 231 – Калли Харт

— Потому что кара за ношение любого оружия в Третьем секторе – смертная казнь, – прошептал Кингфишер.

— Я видела, как ей перере́зали горло, – продолжила я. – Не было ни ареста, ни суда. Власти в таких случаях предпочитали выносить приговор на месте – должно быть, из соображений экономии времени и сил. Она упала лицом в раскаленный песок, над которым дрожало знойное марево, и пятеро мужиков помочились ей на спину. А потом они ушли, оставив мою мать там, где она лежала. Я бросилась к ней, как только гвардейцы исчезли за углом, перевернула ее, принялась трясти… – Я пожала плечами. – Она уже была мертва. Я не донесла бы труп одна, поэтому побежала за Элроем. Когда мы с ним примчались на площадь, там уже собрались наши соседи. Стояли и плевали моей матери в лицо. Элрой одним ударом вырубил мужика, который пытался снять с нее одежду.

«А чё? Она была поганой шлюхой, гнилой от срамных болезней. Титьками трясла у каждого перед носом, не стеснялась! Пусть теперь голышом и валяется! Хошь, я ей заплачу́ напоследок?» – с такими словами мужик кинул затертую мелкую монету на живот моей матери и пнул ее ногой в ребра. Вот тогда-то Элрой и разбил ему морду. Но об этом я не стала рассказывать Кингфишеру. Некоторые воспоминания можно облечь в слова, даже если у тебя внутри все переворачивается, когда ты выпускаешь их на волю. А некоторые – нельзя. Я никогда бы не смогла произнести то, что сказал о моей матери тот человек.

— На следующий день мы предали ее тело огню – в дюнах, в миле от Стеклянных равнин. Жара стояла такая, что воздух обжигал ноздри. Хейден упал в обморок, и Элрой понес его домой на руках, но я осталась и смотрела на погребальный костер матери. Смотрела, как она обращается в пепел. Смотрела, пока ветер не разметал ее прах. Когда же я наконец добрела до дома, оказалось, что окна и двери там заколочены досками, а на каменной стене намалеван краской косой крест. Наш дом власти первым закрыли «на карантин». Вскоре та же участь постигла и другие дома. А через неделю Мадра объявила локдаун во всем Третьем секторе. Отныне никому не разрешалось его покидать. Власти объявили, что у нас мор.

Те дни после смерти матери были кошмаром, душным и липким; воспоминания о них преследовали меня и теперь во сне и наяву. Скорбь у Хейдена быстро перешла в безудержный гнев. Он винил нашу мать в том, что мы лишились крова. Друзья в конце концов рассказали ему, что в «Доме Калы» она работала вовсе не за барной стойкой, как он думал. Некоторые даже похвастались, что их папаши трахали Ирис Фейн за гроши, на которые можно купить кувшин дрянного пива. Хейден бесился, дрался, вытворял хрен знает что, а когда немного успокоился, у него проснулась страсть к азартным играм.

— Вы стали жить у Элроя? – спросил Кингфишер, массируя переносицу – так я поняла, что паралич прошел. Но позу он не сменил и по-прежнему лежал в моих объятиях. Когда же он убрал руку ото лба, ладонь будто невзначай легла на мою ногу и осталась там.

— Нет. Если бы Элрой приютил нас, гвардейцы сложили бы два и два и поняли бы, что это он выковал кинжалы для нашей матери, те самые, которые нашли у нее в сумке в тот день. Я не хотела подвергать Элроя опасности, поэтому мы с Хейденом, можно сказать, исчезли. Ночевали на разных чердаках, чаще всего над тавернами, где на шум никто бы не обратил внимания. В мастерскую я пробиралась так, чтобы никому не попасться на глаза. Никто не знал, что я продолжаю там работать. В конце концов то, чему меня научили мятежники, мамины друзья, пригодилось нам с братом, чтобы выжить. Мы худо-бедно справлялись.