Книга Тот, кто вырезал моё сердце, страница 13 – Кассиан Маринер

Эти руки не держали топор дровосека. Они не таскали камни. Это были руки ремесленника, может быть, резчика печатей или переписчика.

— Слабые, — вынес я вердикт, отпуская его руку с легким пренебрежением. — Ты не сможешь держать балку крыши. Ты не сможешь работать с дубом. Ты бесполезен для грубой работы.

Лин И опустил голову, его плечи поникли. Я видел, как надежда умирает в нем. Это доставило мне странное, горькое удовлетворение. Лучше сломать его сейчас, чем он подведет меня в ответственный момент.

— Уходи, — сказал я, отворачиваясь. — Шэнь даст тебе мешок риса на дорогу.

— Нет.

Слово прозвучало тихо, но твердо. Я медленно повернулся.

— Что?

Лин И стоял прямо. Его лицо побледнело еще сильнее, но в глазах горел огонь отчаяния.

— Я не уйду. Я не могу держать балку крыши, но я могу рассчитать её нагрузку. Я не могу работать с дубом силой, но я знаю, как его уговорить. Вы ищете не быка, Мастер Хань. Быков полно на рынке. Вы ищете руки, которые могут чувствовать то, что чувствуете вы. — Он шагнул к верстаку, схватил долото и кусок ненужной сосновой доски. — Смотрите!

Прежде чем я успел остановить его, он ударил долотом по дереву. Одним движением. Плавным, резким и невероятно точным. Стружка взвилась в воздух, закручиваясь в идеальную спираль. Тонкая, почти прозрачная. Он сделал еще движение. И еще.

За три удара сердца он вырезал на доске иероглиф "Небо". Линии были чистыми, глубокими и уверенными. Без разметки и без черновика.

Он положил долото и посмотрел на меня. Дыхание его было тяжелым. Я смотрел на иероглиф. Угол наклона штриха был идеален. Нажим — безупречен. В этом мальчишке жила искра. Крошечная, заваленная мусором земной жизни, но искра истинного таланта. Таланта, который дается не обучением, а рождением. То, что мы, бессмертные, называем "Даром Небес". Было бы преступлением выгнать его. И было бы скучно.

— Ты останешься, — произнес я наконец.

Лин И выдохнул, и его колени подогнулись. Он оперся о верстак, чтобы не упасть.

— Но не думай, что ты стал учеником, — мой голос снова стал ледяным. — Ты — слуга. Чернорабочий. Ты будешь мести стружку, точить инструменты, варить клей и таскать воду. Ты будешь спать в чулане и есть объедки. И если я увижу, что ты халтуришь — вылетишь за ворота быстрее, чем успеешь моргнуть.

— Спасибо, Мастер! — он снова поклонился, и в его голосе звенела неподдельная радость. Глупец. Он благодарил меня за рабство.

— А теперь вернись к балке, — я указал на черное бревно. — У тебя осталось два с половиной дня. И помни: я хочу видеть в ней свое отражение. Не мутное пятно, а каждую ресницу.

Я развернулся и пошел прочь, к своему чертежному столу.

* * *

Весь день я чувствовал его присутствие спиной.

Обычно я работаю в одиночестве. Присутствие людей раздражает меня. Их ауры мутные, их мысли громкие и бессвязные. Но присутствие Лин И было... терпимым.

Он был тихим. Не вздыхал, не шаркал ногами, не бормотал под нос песни, как это делали предыдущие работники. Он словно растворился в работе. Только ритмичное шурх-шурх напоминало о том, что я не один. Это успокаивало. Словно в мастерской завелся домовой дух.

Я работал над чертежами Павильона Тысячи Осеней. Императорский заказ. Проклятый проект. Развернул свиток. Чертеж был сложным. Павильон должен стоять на острове посреди искусственного озера. Император хотел, чтобы здание "парило" над водой, как цветок лотоса. Никаких массивных свай, никаких видимых опор.