Книга Тот, кто вырезал моё сердце, страница 16 – Кассиан Маринер

Я лежала на жесткой соломенной циновке в каморке, примыкающей к кухне. Здесь было темно и пахло мышами, сушеным чесноком и старой пылью. Сквозь щели в ставнях пробивались серые лучи рассвета, в которых плясали пылинки.

Попытка сесть отозвалась болью в спине. Мышцы ныли после вчерашней полировки. Но эта боль была честной, трудовой. А вот боль от повязки была моим проклятием, моей платой за право держать в руках долото.

Я прислушалась. Дом спал. Тишина была плотной, ватной, лишь где-то далеко, в недрах огромного особняка, скрипнула половица. Нужно перевязаться, пока никто не видит.

Я встала, поморщившись от холода каменного пола. Дверь была заперта на засов изнутри — моя единственная защита. Стянула рубаху, обнажив тело. В тусклом свете кожа казалась бледной, почти синей. Я размотала длинную полосу льняной ткани.

Облегчение накатило волной. Я сделала глубокий вдох, расправляя легкие. Как же сладко просто дышать! Но позволить себе эту роскошь я могла лишь на несколько мгновений.

Я подошла к бадье с водой, стоявшей в углу, намочила край тряпки и быстро обтерла тело. Вода была ледяной, но это помогало проснуться. В зеркальном отражении воды на меня смотрела девушка. Худая, с острыми ключицами и маленькой, но все же заметной грудью. Опасная улика.

— Спрячься, — прошептала я, снова беря в руки бинт.

Я наматывала ткань жестко, без жалости к себе виток за витком. Сплющить, скрыть, сделать плоским, как доска.

«Ты — мужчина, — повторяла я про себя мантру. — Ты — Лин И. У тебя нет мягкости и нет слабости».

Когда я надела рубаху и затянула пояс, дышать снова стало трудно, но силуэт в полумраке стал угловатым и бесполым. Я пригладила короткие волосы, плеснула водой в лицо и отперла дверь.

На кухне уже возился дядюшка Шэнь. Он раздувал угли в очаге, и по комнате плыл теплый, уютный запах дыма.

— Проснулся, птенец? — прокряхтел он, не оборачиваясь. — Думал, будешь дрыхнуть до обеда. Вчера Мастер тебя загонял.

— Доброе утро, дядюшка, — голос мой звучал хрипло. — Мастер уже встал?

— Он и не ложился, похоже, — махнул рукой Шэнь, ставя на огонь котел с водой. — Свет в Западном крыле горел всю ночь. Он иногда забывает, что он смертный. Или... — старик понизил голос и перекрестился, — ...вспоминает, что он не совсем смертный.

Он сунул мне в руки горячую паровую булочку маньтоу и кружку травяного отвара.

— Ешь быстрее. Он велел тебе быть в мастерской, как только солнце коснется крыши пагоды.

Я жевала пресное тесто, чувствуя, как тепло разливается по желудку. Еда была простой, но после дней голода она казалась божественной.

— Дядюшка, — спросила я осторожно, — а почему все слуги сбежали? Неужели только из-за тяжелой работы?

Шэнь замер с половником в руке. Его выцветшие глаза посмотрели на меня серьезно.

— Не только, Лин И. Работа — это полбеды. Мастер Хань... он видит людей насквозь. Рядом с ним неуютно, будто стоишь голый на морозе. А еще... — он оглянулся на дверь, — ...говорят, что вещи, которые он делает, живут своей жизнью. Один слуга клялся, что видел, как деревянный журавль летал по мастерской. Другой говорил, что слышал, как балки стонут по ночам. Люди боятся того, чего не понимают.

Я кивнула, ведь понимала их страх. Но во мне страх смешивался с восторгом. Если он может оживить дерево, значит, он достиг Дао ремесла, к которому стремился мой отец, но так и не дошел.