Книга Птенчик, страница 90 – Кэтрин Чиджи

— Пожалуй, эта мне нравится больше всех, — сказала я.

— Возьми себе.

— Нет, что ты, я совсем не для того сказала.

Доми пожал плечами.

— Бери.

Я поднесла монету к свету, тронула пальцем еле различимый профиль: нос, шею, собранные в узел волосы.

Я сказала:

— У нее в конце коридора запертая комната.

— Что? — не понял Доми. — У кого?

— У миссис Прайс. Гостевая спальня. Я ни разу туда не заглядывала.

— Как по-твоему, что там?

— Эми думала… Эми думала, что это она воровала.

Слова, сорвавшись с языка, сразу же показались мне дикостью, кровь бросилась в лицо.

Но Доми кивнул, и ответил он так, как я и ожидала:

— Попробуй туда пробраться.

— Не могу.

— Так зачем ты сказала?

— Просто так. Зря я это.

— Но ведь сказала же.

— Забудь. Считай, что я ничего не говорила.

Позже, уже после того, что случилось с миссис Прайс, я стала носить с собой пенни вместо ручки с парома. По утрам клала монету в карман, а днем, при каждом наплыве горьких воспоминаний, нащупывала ее — не потерялась ли? Терла пальцем медный профиль, пытаясь различить на ощупь черты королевы и зная при этом, что стираю их. А на ночь перекладывала пенни к изголовью, даже когда мы уехали в Окленд за новой жизнью. Если мне не спалось, я включала ночник и разглядывала монету, рыжеватую, того же оттенка, что и веснушки у Доми.

Про записку я узнала только на похоронах. Мы зашли всем классом в церковь, и мне досталось место в дальнем конце скамьи, рядом с Мелиссой и Карлом. Они сидели в обнимку, и Мелисса то всхлипывала, то клала голову Карлу на плечо. Со всех сторон слышались голоса ребят, приглушенные, как положено в церкви.

— Говорят, ее еле опознали, — прошептала Рэчел.

— Говорят, разбилась всмятку, — подхватила Паула. — Ни косточки целой не осталось.

— Представляю, сколько было крови.

— Литра четыре-пять, Линн говорила.

— Она-то знает.

— Откуда?

— Отец у нее мясник. Она в этом разбирается.

— Бедная Эми, — вздохнула Рэчел.

— Мы ведь были на том самом месте — на экскурсию ездили, на скалы.

— Да, точно.

— Жалко ее.

— Мне тоже.

— А вещи нам теперь вернут? Ее родители?

— Должны. Будет свинство, если не вернут.

— Настоящее свинство.

— Угу.

— А что было там, в записке?

— Мама точно не знает.

Я развернулась, в лицо бросилась кровь:

— В какой записке?

Они застыли, будто уличенные в чем-то.

— В какой записке? — повторила я.

— На следующий день спортсмен на пробежке нашел собаку Эми, — шепнула Рэчел. — К ошейнику была привязана записка.

— То есть как — записка?

— От Эми. Сама понимаешь.

— Вот ужас, — выдохнула Паула.

— Это был несчастный случай, — напомнила я, — мистер Чизхолм нам говорил. Ветер, грязь под ногами.

Но мне было совершенно ясно, что это неправда. Мы с Эми к обрыву и близко не подходили — родители столько раз нас предупреждали. Ни при чем тут ни ветер, ни грязь. Я представила, как Эми привязывает к ошейнику Бонни записку. Треплет ей уши, командует: сидеть. Сворачивает с тропы, шагает туда, где обрывается земля, — и делает еще шаг. Из-под ног у нее срывается камень, отскакивает рикошетом от скал.

И зазвучала музыка, и внесли гроб — внесли Эми, как когда-то маму. Несли вдоль того же прохода, поставили туда же, к алтарю, где ждал отец Линч, все в том же черном одеянии. Включили проектор, настроили фокус, и на экране высветились слова гимна “Лишь тень”. Петь я не могла, только беззвучно шевелила губами. Я надеялась увидеть Эми в последний раз — представляла, как глажу ее прямую черную челку, кладу цветок возле щеки, — но гроб был закрытый. Еле опознали. Ни косточки целой не осталось.