Книга Птенчик, страница 91 – Кэтрин Чиджи

Пока отец Линч произносил первые слова мессы, я смотрела на спинку скамьи впереди, и волокна дерева складывались в узоры. Облака и лужицы, географические карты, круги на воде, отпечатки пальцев, глаза. Незнакомая женщина читала вслух стихи о том, что смерть не стоит гроша. Просто я незаметно в соседнюю комнату вышел^[15], — декламировала она. Слова звучали как заклинание. Потом отец Линч стал читать из Библии: неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни^[16]. И пусть Эми уже не с нами на земле, говорил он, все равно она будет жить в воспоминаниях, что храним мы в сердцах. Мы должны уповать на бесконечное милосердие Божие. Господь не отвернется от грешника, сколь ни велик грех. Церковь, продолжал он, не так давно пересмотрела свою позицию по этому вопросу.

И пусть он тщательно подбирал слова, я поняла, что речь о самоубийстве — о грехе самоубийства.

И какие воспоминания об Эми я буду хранить в сердце? О том, как мы делились завтраками в прохладном чреве ливневой трубы? Как я оставалась у нее ночевать, как мы сидели в ванне, сплетясь ногами? Или как я не смогла ее защитить, спасти?

Когда я шла к причастию, то провела вдоль гроба рукой. От гладкой фанеры веяло холодом. На обратном пути я попыталась поймать взгляд миссис Фан, но та смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами, не мигая. Облатка прилипла к моему языку, как кусок бумаги — ни прожевать, ни проглотить. Я подняла взгляд на статую святого Михаила: голова змеи под священной пятой архангела, раскрытая пасть ждет удара золотого копья. В задней комнатке церкви матери качали на коленях малышей, чтобы унять их плач. Даже сквозь звуконепроницаемое стекло мне чудился тоненький писк.

Вечером, вернувшись домой, я спросила у миссис Прайс про записку.

— Не знаю, стоит ли… — начал отец, но миссис Прайс, коснувшись его руки, сказала:

— Понимаешь, Нил, такие вещи рано или поздно выходят наружу.

Отец со вздохом кивнул.

Миссис Прайс пояснила:

— Милый, Эми и вправду оставила записку — привязала к ошейнику собаки.

Я не смогла сдержать слезы.

— Что там было написано?

— Не знаю, дружочек. Это останется между Эми и ее родителями. Ну же, не плачь, нашей вины тут нет. Мы знали, что с Эми что-то не так, — кражи тому пример, — но разве могли мы предвидеть ее поступок?

Я спрашивала у всех в классе, что они думают, в надежде услышать, что никто не виноват, что была причина, о которой я не догадываюсь, — но увы. На меня смотрели косо, перешептывались — мол, друзья Эми ее не уберегли, они должны были знать, как ей плохо. Настоящий друг понял бы.

— Тебя слишком волнует, что думают другие, — сказал Доми. — Выкинь из головы, и все.

— Конечно, волнует! — ответила я. — А тебя разве нет?

— Не очень-то. И все равно они тоже виноваты.

— Они?

— Мы все. — Он взял меня за руку, и я не отстранилась. — Ну как, удалось посмотреть, что в запертой комнате?

Я мотнула головой.

— Пыталась, когда ее не было дома, но пока не получилось.

— Что значит “пыталась”?

— Ну, проверяла, не забыла ли она дверь запереть.

— И все?

— Доми, это же Эми воровала.

— Да неужели?

Он начинал меня злить.