Книга Птенчик, страница 35 – Кэтрин Чиджи

Сестра Бронислава застыла, выронила песенник. Бледная, с огромными глазами, она метнулась, опрокинув стул миссис Прайс, завозилась у двери канцелярского шкафа. И закрылась там.

Никто не знал, что делать. Из шкафа слышны были прерывистые вздохи. Карл смотрел на меня, смеялся и хотел, чтобы я тоже засмеялась. Пахло пистонами. Паула, сжав пальцами виски, причитала: “Плохо дело, плохо, что же с нами будет?” От пистолета вихрился дымок и таял в воздухе.

— Сбегать за миссис Прайс? — предложил Джейсон Моретти.

— Нет! — отрезал Карл.

Мне стыдно было смотреть ему в глаза.

Тут к шкафу подошел Доминик, постучал тихонько.

— Сестра! — окликнул он. — Это Доми. Все спокойно. Все хорошо. Можно я зайду? Это ведь я, Доми.

Продолжая что-то говорить тихо и ласково, он залез в шкаф. Оттуда донеслись всхлипы сестры Брониславы и слова Доми:

— Все хорошо, ничего не случилось, никто вас не обидит. — И голос был у него совсем как у родителей, если ребенку приснился дурной сон.

Когда он вывел сестру Брониславу за руку, она плакала, а если взрослые плачут, значит, что-то всерьез не так.

— Отведу сестру Брониславу в монастырь, — сказал Доми все тем же тихим, ласковым голосом. — Кто со мной?

Карл закусил губу, уставился в пол.

— А “Прощай, Ямайка” мы не будем петь? — спросил Брэндон Фитцджеральд — он любил передразнивать карибский акцент, но получался валлийский.

— Заткнись, Брэндон, — шикнула Эми.

— Я с тобой, — вызвалась я, и, взяв сестру Брониславу под руки, мы с Доми повели ее по коридору, вниз по лестнице, через игровую площадку. Канат покачивался на ветру, как будто с него только что спрыгнули. Чуть поодаль, возле сарая, мистер Армстронг, дворник, ссыпал сухие листья и сломанные ветки в жестяную бочку, где он жег мусор. Сестра Бронислава уже не всхлипывала, но мне передавалась ее дрожь.

В монастырь мы зашли с черного хода. В кухне пахло бараниной и моющим средством, с потолка свисала липкая бумага от мух. На столе, накрытом клеенкой, стояла вазочка с маргаритками, возле нее — солонка и перечница в форме воинов-маори, пластиковая решетка в сливе раковины была забита чаинками и яичными скорлупками. А рядом, возле урчащего холодильника, лежал электрический нож с проводом, аккуратно обмотанным вокруг рукоятки. Отец Линч подарил его сестрам на День матери в прошлом году и объявил об этом в праздничной проповеди. Пусть своих детей у сестер нет, говорил он, всех нас они окружают материнской любовью и заботой, и нужно им показать, как мы их ценим. Этим ножом, объяснял он, можно резать хлеб и мясо, подравнивать края клубных сэндвичей, которые готовят сестры на церковные праздники. Это сбережет им время.

Доми по-прежнему нашептывал сестре Брониславе:

— Теперь сюда, сестра. Вот так. Хорошо. Отлично. Совсем чуть-чуть осталось.

Дальше кухни тянулся ряд комнат, обшитых темными деревянными панелями: столовая, где стену украшало лоскутное панно “Превращение воды в вино”, сшитое сестрой Маргаритой; приемная для гостей, где статуи Девы Марии и Христа словно ждали, когда им предложат сесть. В комнате отдыха вдоль стен выстроился десяток разномастных кресел, а в центре ничего не было. В углу возле фортепиано стояла арфа, взрезая пустоту, словно нос корабля. С нее свисала гирлянда из цветов, сплетенная местными женщинами в Неделю Полинезии.