Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 90 – Миринэ Ли

Мы тут же сошлись. Основная специальность обоих — французский, одинаковые вкусы в литературе и музыке, а самое главное — мы были единственными студентами смешанного происхождения на курсе.

Хо Ён — низкий и худой, с длинными вьющимися русыми волосами. Я — высокий, широкоплечий. И когда мы шли по кампусу бок о бок, склонившись друг к другу в разговоре, нас часто принимали за парочку. Он родился в семье китайской иммигрантки и польского еврея, которым принадлежала швейная фабрика в Калифорнии. Такой же дар к языкам, как у меня. Когда мы познакомились, он уже знал на разговорном уровне китайский и иврит, а в колледже освоил и французский. Потом, когда мы снова встретились в Китае, он уже совершенствовал корейский и упоминал, что его новая девушка из Кореи. Хо Ён — один из немногих в моей жизни, кто никогда меня не спрашивал, округлив глаза: «И откуда ты так хорошо знаешь иностранные языки?»

Хо Ён был непохож ни на кого из моих знакомых: единственный парень смешанного происхождения, который чувствовал себя в двойной шкуре как в своей тарелке. Собственно, он даже радовался гетерогенности, старался выжимать из нее максимум. Хотя на самом деле у него было очень американо-еврейское имя, — Нейтан Цукерман, по выбору отца; мне он представился Ван Хо Ён.

— Так же это произносите вы, корейцы? — подмигнул он. — Я этому научился у милой кореяночки, с которой познакомился на вечеринке КСА^[42].

Студенты-китайцы знали его как Ван Хаожаня, так же его называла мама (Ван — ее девичья фамилия). Студентам-евреям он всегда представлялся полным официальным именем, Нейтан Цукерман, а для всех остальных был просто Нейт.

Это был человек-хамелеон. Его поведение и настроение резко менялись в зависимости от того, с кем он общался и на каком языке. С белыми парнями он говорил медленно, но громко, часто размахивал руками и хохотал от души — гулко, будто гудок поезда в туннеле. На китайском он тараторил, голос становился выше и напевнее, зато руки при этом не двигались. Переключаясь на иврит, он вдруг мрачнел, становился несколько скрытнее и печальнее; может, у меня такое впечатление сложилось из-за того, что я из всего его репертуара языков не понимал как раз иврит. В каждой компании он подшучивал над другой, которая не присутствовала, чтобы временно дистанцироваться от них. «Хорошие шутки на расовые темы — лучший способ подружиться в Америке», — частенько говорил он мне.

Он состоял в трех разных студенческих ассоциациях: братстве белых студентов с названием, которое начиналось на букву «фи», Ассоциации китайских студентов и «Гилель», еврейской, — причем казалось, он во всех чувствовал себя как дома. Он умел вписаться куда угодно. Сначала я никак не мог привыкнуть к его неуловимому характеру. Потом со временем осознал, как это раскрепощает человека; это стало привлекать и радовать. Я-то всегда считал, что, когда у тебя двойное происхождение, надо прочно выбрать одну сторону, иначе нигде не будешь своим до конца. И я в детстве сделал очевидный выбор — стал американцем, всячески скрывал корейское или французское наследие. Но Хо Ён не прятал свою двойственность, а пользовался ею как мог. Принимал ее и считал за преимущество. Он мог быть кем угодно по желанию, без стыда или колебаний. Наверное, эта простецкая бесстыжая уверенность и привлекала к нему женщин: хоть его было не назвать красавцем, он всегда без труда находил себе пару.