Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 113 – Миринэ Ли

Она описывала свое состояние на языке болезней — «рецидив», «алкоголик», — но при этом лицо ее озарялось от эйфории, как у человека, который после долгих лет вновь стал чувствовать вкус.

Она сказала, что с возрастом люди словно возвращаются в прошлое. Бабушка Сон — в свою юность; многие другие старушки с Альцгеймером в «Золотом закате» забывали лица дочерей, а сыновей называли именами мужей. Но другие и без Альцгеймера отправляются в прошлое, по-своему, сказала госпожа Мук. Всплывают старые привычки, почти вытесненные из памяти. Многие становятся как дети: у них съеживаются тела, они больше не могут ходить самостоятельно, носят памперсы, теряют зубы. И беззубые улыбки все больше и больше напоминают о новорожденных — простодушные и невинные. Люди становятся беспомощными. Им круглосуточно требуются чужие глаза и руки, как малышам. Но главная разница между ними и детьми — у них нет будущего, сказала она. Вот почему можно оправдать их возвращение к старым дурным привычкам. У них уже нет будущего, чтобы его портить, — только короткие мгновения счастья, которых может не быть завтра. Когда у тебя девяностолетний уставший организм и хочется курить, ты берешь и куришь, сказала она.

— Если мне хочется есть землю, как не хотелось никогда, я ее ем. Не собираюсь же я беречь здоровье, чтобы дожить до ста десяти. — Госпожа Мук усмехнулась.

Она сказала, принципу carpe diem^[47] не надо учить подростков, которые и так безрассудны, — это девиз для старых съеженных тел, как у нее.

— Лови момент. Живи, как будто завтрашнего дня не будет. Буквально, — прошептала она и усмехнулась опять.

Она сказала, старики — как лосось: их разум плывет против течения времени и памяти. Они сами не знают зачем, просто так уж они запрограммированы от природы. Старики часто говорят о кохян — родных местах, где коренятся их воспоминания о детстве. Даже многие беженцы с Севера, кого она встречала в Южной Корее или в Китае, те, кто рисковал жизнью, чтобы сбежать из тоталитарной отчизны, часто видят сны о возвращении в кохян. Они говорят, чаще эти сны переходят в кошмары, где люди гибнут, убегая от северокорейской тайной полиции. Они просыпаются с липкими от пота лицами и подмышками, с криком, застрявшим под языком. Но все-таки время от времени ловят себя на том, что предвкушают эти кошмары — только так они могут вновь увидеть свой кохян.

Она заметила непонимание у меня на лице и спросила, где мой кохян, наверное, чтобы помочь понять.

— Я из Ульсана, Кёнсандо, — ответила я. Но добавила, что не скучаю по Ульсану, даже особенно о нем не вспоминаю. И уж точно у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Мне больше нравилось в Сеуле или в Инчхоне, если на то пошло. — Значит, я еще молодая? — спросила я.

Она категорически возразила. Сказала, что я не скучаю по кохяну, так как знаю, что могу вернуться в любой момент; надо всего-то купить билет и сесть на следующий экспресс от Сеульского вокзала до Ульсана. Но когда точно знаешь, что никогда не вернешься, дело совсем другое, сказала она. И предложила попробовать представить, что мне нельзя обратно в кохян.

— Место твоих первых воспоминаний, где ты узнала, что такое семья и дружба. Ты знаешь, что оно там же, где и всегда, но почему-то закрыто для тебя навеки. Только попробуй представить, — пробормотала она.