Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 37 – Иван Гамаюнов

— Барин мой — поэт известный. Книжки его влёт раскупаются. Но не всем людям довольно книжек. Есть люди, которые желают ещё и суп-вонир.

— Чего? — не понял коридорный лакей, а Никита опять к чему-то прислушался.

— Су-ве-нир, — по складам произнёс он. — То есть вещь, которая про барина моего напоминает. Вещь сама по себе грошовая — ценная только тем, что к ней мой барин прикасался. Вот и пришла к тебе женщина, которая хотела сувенир, то есть листки со стихами. Сказала небось, что у моего барина целая гора этого добра. Дескать, он и не заметит пропажу.

Лакей побледнел ещё больше, но не сдавался:

— Я ничего не брал.

Никита опять ненадолго принял задумчивый вид, но заговорил прежде, чем собеседник успел опомниться.

— Ты зачем в коридоре поставлен? За порядком следить. А если кто-то таскает из номеров сувениры, это непорядок. Когда об этом слух пойдёт, то ни один известный человек в вашей гостинице останавливаться не станет. Кому ж понравится, когда у него вещи пропадают, даже если по мелочи! Вот и выгонит тебя хозяин.

— Почему меня? — тихо спросил коридорный лакей.

— Мы с барином на тебя жаловаться станем, — пояснил Никита. — Так что хозяин твой будет знать, по чьей милости у гостиницы дурная слава.

— То есть по вашей милости дурная слава будет?

— По твоей! По твоей милости!

— Так я ж не брал ничего!

— Ты или не ты, а пропали листы, — в рифму произнёс слуга Пушкина. — И если не ты, то тебе же хуже. Если б ты помог нам листы вернуть, мы бы и жаловаться не стали, а если ты помочь не можешь, то нам с барином одна дорога — жаловаться. Авось кто другой поможет…

Лакей вдруг упал на колени.

— Ваша правда. Всё так! Всё так! Приходила искусительница. Подбила меня на грех.

Пушкин и Ржевский разом ахнули. Кто бы мог подумать, что Никита способен так ловко вести допрос. «Ай да слуга!» — подумал поручик и даже не заметил, что шёпот из-за ширмы, за которой пряталась Тасенька, стал как будто громче.

— Звать её как? — спросил Никита.

— Не назвалась.

— А выглядела как?

— Как барыня. Молодая. Талия тонюсенькая. Такие только у молодых барынь или барышень бывают.

Никита усмехнулся:

— А кроме талии ты ничего не запомнил?

— Волосы тёмно-русые, кудрявые. Завивает, видать. Глаза — не знаю. В глаза я не смотрел.

— Одета как?

— Шляпка серая, и остальная одежда тоже серая.

Слуга Пушкина в который раз задумался, а из-за ширмы опять послышался едва уловимый шёпот.

«Что за наваждение?» — подумал Ржевский. Он даже подошёл поближе к ширме, чтобы прислушаться, но Никита возобновил допрос лакея, заглушая все звуки:

— А теперь рассказывай, как ты с этой барыней сговаривался. Где это было?

— Здесь и было, — ответил лакей. — В коридоре. Пришла искусительница и давай выспрашивать про господина Пушкина: «Где его номер? А где он сам?» Сперва просила дать ей посмотреть номер, когда там никого не будет. Но я сказал, что нельзя. Тогда искусительница уговорила меня, чтобы я добыл ей листки, на которых собственной рукой господина Пушкина стихи написаны. Я согласился. Подумал, что беды не будет, ведь листки — вещь не ценная, а искусительница мне обещала за них пять рублей ассигнациями.

— А после что было?

— Я ей говорю: «Ладно. Обождите меня где-нибудь подальше от номера, а через полчаса на заднем дворе встретимся».