Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 36 – Иван Гамаюнов

— Да ведь пропажа пустяшная, — стоял на своём лакей. — Разве это гербовая бумага? А если б гербовая была, три листа не стоят того, чтобы из-за них шум подымать. Барин, не смешите людей.

— Он издевается! — Пушкин обернулся к присутствующим. — Наглая рожа! И ведь знает, о чём речь, но отпирается.

— Не знаю я ничего, — твёрдо произнёс лакей.

Пушкин уже не нашёл, что ответить. Гнев начал понемногу уходить, а на смену явилась растерянность. Будь иначе, поэт мог поколотить наглеца тростью, но вместо этого лишь развёл руками.

Неизвестно, чем мог кончиться допрос, начатый так неудачно, но тут вмешался Никита. Всё так же стоя возле ширмы, вдали от двери, он спросил:

— Ничего не знаешь? А с чего тогда твердишь, что бумага была обычная, не гербовая? Выходит, ты эти листы видел.

— Да… — смутился лакей, — просто я подумал, что обычная. Значит, угадал?

Никита усмехнулся.

— Тоже мне, гадатель нашёлся.

— Не видел я никаких листов!

Никита ненадолго задумался, как будто прислушиваясь к чему-то, а затем произнёс:

— Не видел, говоришь? Зато я видел, как ты из нашего номера выходил и дверь за собой запирал. Я как раз отлучился ненадолго, возвращаюсь и издали приметил тебя, шельмеца.

Пушкин и Ржевский аж рты приоткрыли от удивления. Сам собой возник вопрос, почему столь важная подробность выяснилась только теперь. Однако Никита тут же пояснил:

— Я не стал барину докладывать. Мало ли зачем ты в номер ходил. Может, хотел проверить, не кончились ли дрова. А теперь у нас бумаги пропали. Стало быть, ты взял.

Увы, коридорного лакея это свидетельство не смутило. Он, осознав, что говорит со слугой, стал ещё более наглым:

— Ты сам небось взял, а на меня валишь!

— Я барских бумаг не брал никогда, — с достоинством произнёс Никита. — Не брал и другим не позволял. Даже когда мне пятьдесят рублей предлагали. Подкупить меня хотели, чтобы я позволил на барские бумаги одним глазком посмотреть.

При слове «подкупить» в лице лакея что-то дрогнуло, поэтому Никита спросил нарочито строго:

— Кто тебя подкупил? Небось, шпион какой-нибудь? Он тебе — деньги, а ты ему — бумаги моего барина? Так было?

Лакей снова сделался наглым и самоуверенным. Глядя прямо на Никиту, он возразил:

— Что ты плетёшь? Шпион… подкуп… А всего три листка пропало! Может, завалились куда. Может, сквозняком унесло.

Слуга Пушкина опять впал в странную задумчивость, но очень скоро ответил:

— А! Вот оно что: тут не шпион был, а женщина приходила.

Лицо лакея побледнело и вытянулось, а Никита шагнул вперёд, как будто его легонько толкнули в спину. Ширма, за которой стояла Тасенька, еле заметно дрогнула, но Ржевский не придал этому значения.

— Ну? — грозно спросил Никита. — Хороший из меня гадатель?

Ему не ответили, и он продолжал:

— Приличная с виду женщина. Она тебе денег дала, чтобы ты украл ей несколько листков у моего барина. На воровство тебя подбила.

— Не… не было этого, — уже совсем другим, испуганным, тоном произнёс коридорный лакей. — Да и зачем приличной женщине меня на воровство подбивать?

Никита в очередной раз начал к чему-то прислушиваться. Ржевскому даже показалось, что из-за ширмы, за которой пряталась Тасенька, слышен тихий, едва уловимый шёпот. «Что это может значить?» — подумал поручик, а слуга Пушкина меж тем вышел из задумчивости: