Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 35 – Иван Гамаюнов

Ржевский мог бы сказать Тасеньке, что в ней подозревают проститутку, но предпочёл молчать, боясь, что та смутится и потеряет вкус к расследованию.

Меж тем Пушкин, чуть подумав, вскипел праведным гневом:

— Конечно! Коридорный лакей! Ключ есть у него! Надо допросить этого шельмеца.

В следующее мгновение поэт открыл дверь, выглянул в коридор и крикнул:

— Эй ты, мошенник! А ну иди сюда! — Очевидно, лакей не понял, что речь о нём, потому что Пушкин повторил. — Да, ты. Иди-иди!

— Зря это, — тихо вздохнула Тасенька. — А если лакей не виноват? Прямых доказательств у нас нет. Ах, мне бы хоть несколько минут подумать, как и о чём его спрашивать.

Ржевский меж тем сообразил, что Тасенька по-прежнему не догадывается, за кого её принимают гостиничные слуги.

— Знаете что, Таисия Ивановна? — осторожно начал поручик. — Вы лучше не разговаривайте с этим лакеем. Пусть Александр Сергеевич сам поговорит.

— Почему? — удивилась Тасенька.

— Ну… мне кажется, этот лакей не проявит к вам достаточного уважения.

— Почему?

Ржевский не хотел отвечать правду, но его вдруг осенило:

— Вы ж в крестьянском платье. А если лакей по вашим манерам догадается, что вы — переодетая барышня, и заговорит вежливо…

— Вы правы, — согласилась Тасенька. — Не надо, чтобы он догадался.

— Тогда прячьтесь за ширмой, — предложил Ржевский, указывая на соответствующий предмет в углу, вдалеке от входной двери. — Незачем лакею лишний раз на вас смотреть. Меньше будет смотреть — меньше подумает.

Тасенька ушла за ширму, но Никита покачал головой:

— Ножки-то снизу видать. Дайте-ка я, барышня, возле ширмы встану, чтоб загородить, но вы уж там стойте на одном месте, туда-сюда не ходите.

* * *

Коридорный лакей шёл на зов Пушкина очень медленно. Если ещё издали обзывают мошенником, торопиться незачем. Вот почему у Тасеньки оказалось достаточно времени, чтобы спрятаться, а когда лакей наконец зашёл в номер, то увидел там только троих: Пушкина, Ржевского и Никиту.

— Чего изволите? — спросил гостиничный служитель, отвесив поклон, но смотрел при этом нагло.

— Чего изволю⁈ — напустился на него Пушкин. — Изволю, чтобы тебя с места прогнали и под суд отдали!

— За что же? — спокойно спросил лакей.

— Он ещё спрашивает, вор! — воскликнул Пушкин.

— А с чего это я вор? — нарочито удивился лакей. — Вы, барин, таких слов зазря не бросайте.

Пушкин совсем распалился:

— Так ведь ты, шельмец, в номер ко мне заходил и бумаги у меня украл!

— Какие бумаги? — лакей захлопал глазами. — Знать не знаю ни про какие бумаги. Да и на что они мне? Я-то уж думал, что ценная вещь пропала. К примеру, перстень с камнем али золотые часы на цепочке.

— Пропало три листа, чрезвычайно для меня ценных! — продолжал кричать поэт.

— Три листа? — лакей улыбнулся. — Да листам цена — копейки. Кто станет такое воровать? Но раз уж листы задевались куда — пойдите в лавку да купите новых.

— Я хозяину твоему пожалуюсь! — пригрозил Пушкин.

— Засмеют вас, барин, — возразил лакей. — Мало ли чего по мелочи теряется. А если у вас носок пропадёт или платок носовой, тоже станете кричать, что ограбили?

Пушкин запыхтел, как самовар:

— Ты что, смеёшься надо мной? Говорю же тебе: листы ценные!

— Да с чего они ценные?

— Ценные! — кричал Пушкин. — А ты их украл. Верни немедля!