Книга Между двух войн, страница 137 – Геннадий Сорокин

3. Тихонова и Стойко поселятся в заброшенном доме, приведут его в пригодное для жизни состояние.

«В назначенный день я и Странник, оба в форме сотрудников милиции, на автомобиле приедем к Жукотскому и потребуем проехать с нами в районный отдел милиции для выяснения обстоятельств. Советские граждане – люди покладистые, сотрудникам в форме привыкли доверять, так что проблем быть не должно. Если Жукотский заупрямится, его можно будет усадить в автомобиль, угрожая оружием или применив физическую силу.

В заброшенном доме под пытками или угрозами Жукотский расскажет, где прячет архив. Расскажет, никуда не денется! Запоет, когда начнем с него живого шкуру сдирать или каленым железом прижигать. Человек хрупок, долго физической боли выдержать не сможет.

Оставив Жукотского под присмотром Стойко и Тихоновой, я проверю тайник. Если архива нет, то продолжим спецобработку Жукотского. Если архив на месте, я привезу его к старику Матвею и оставлю на вечер. Вернусь в заброшенный дом, пристрелю Жукотского, Стойко и его подругу. Жукотский изначально обречен, а Стойко с Тихоновой придется убрать, чтобы не было лишних свидетелей. Странника и старика Матвея придется оставить, иначе меня не только милиция станет разыскивать, но и бандеровское подполье и, что еще хуже, английские кураторы националистического движения. Парни из Лондона могут в любой момент перекрыть мне канал бегства через Прибалтику, так что пусть живут «герои борьбы» за свободную Украину! Если Странник или старик Матвей донесут на меня, то ничего страшного не случится. Они не знают о моих новых паспортах и милицию на мой след навести не смогут. Юрий Сивоконь окончательно исчезнет, как только архив будет в моих руках».

На другой день по приказу Сивоконя Стойко и Тихонова переехали в заброшенный дом, протопили печь, стали обживаться. На питание и повседневные нужды Сивоконь выделил им двести рублей. Тихонова, увидев деньги, предложила отметить новоселье. Пока Стойко разбирал заднюю стену сарая на дрова, она успела прошвырнуться по поселку и вернулась с бутылкой самогонки. Деньги на спиртное Тихонова украла из кошелька любовника.

— Черт, так нельзя жить! – в сердцах воскликнул Воронов. – Даже в армии бытовая комната была, а здесь, в ФЗО, – ни гладильной доски, ни утюга. Куда девался утюг из общежития?

— Кто-нибудь из женатиков домой утащил, или строители под шумок сперли, – ответил Сват. – Зачем тебе утюг? Иди на юбилей в мятых брюках, быстрее женишься. Я бы сам подженился, да не на ком. Пока был в Карабахе, все знакомые чувихи замуж вышли.

Воронов, готовясь к походу в ресторан, взял на вечер костюм у одного из одногруппников. Так как в ФЗО не было ни встроенных шкафов, ни нормальных вешалок, вещи слушателям приходилось держать в свернутом виде в коробках и чемоданах под кроватями.

Еще раз осмотрев мятые брюки, Виктор пошел в общежитие второго курса, где ему разрешили воспользоваться гладильной комнатой.

«В жизни всегда есть место для необдуманного поступка, или, проще говоря, для дурости, – подумал Воронов, возвращаясь в ФЗО. – Кто матери-истории более ценен: женщина, которая клянется в вечной любви, но после замужества не даст денег на покупку новых кроссовок, или девушка, которая пообещала меня ни за что не пустить больше на порог? В какой из ресторанов сегодня пойти: в тот, где меня будет ждать Ковалева, или в тот, где у матери Веденеевой будет день рождения? Пойду к Алине. Она хотя бы не врет, что жить без меня не может».