Книга Элегия, страница 94 – Лу Цюча

К сожалению, солнечного света недоставало, особенно для библиотеки. За единственным в комнате окном росла магнолия, как раз сейчас пышно цветущая, которая заслоняла собой свет. Но на каждом столе стояли лампы с изумрудным абажуром, которые при необходимости могли восполнить недостаток естественного освещения.

Гэ Линшу сидела за столом у окна. Я подошла к ней, она подняла свою сумку со стула рядом и знаком предложила мне сесть.

На столе перед ней лежала раскрытая «объединенная Библия»^[89] с черной обложкой, такая толстая, что напоминала набитый деньгами портфель; под ней лежала еще одна книга с обложкой коричневого цвета, большого формата, но «Библия» полностью закрывала заглавие, ни одного иероглифа не было видно.

— Вы читали «Библию», госпожа Лю? – спросила она меня.

— Читала однажды, чтобы уметь завязать разговор с верующими людьми.

— Какой стих вам больше всего нравится?

— Тот, в котором Иов проклинает день своего рождения.

— Правда? Мне он тоже нравится.

После этих слов Гэ Линшу проворно перелистнула «Библию», словно много лет тренировала это движение, тихонько вздохнула и стала читать вслух:

Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!

День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет!

Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя!

Ночь та – да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев!

О! ночь та – да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье!

Да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить левиафана!

Да померкнут звезды рассвета ее: пусть ждет она света, и он не приходит, и да не увидит она ресниц денницы за то, что не затворила дверей чрева матери моей и не сокрыла горести от очей моих!^[90]

Дальше читать она не стала, захлопнула книгу, встала, схватила в охапку «Библию» вместе с той книгой большого формата и пошла к книжным шкафам в европейском стиле. Затем открыла стеклянную дверцу одного из них и поставила книги на место. После чего вернулась ко мне и взяла со стола свою сумку.

— Я бы хотела зайти еще кое-куда.

Я спросила ее, куда именно, но она, ни слова не говоря, вышла из библиотеки. Мне оставалось только следовать за ней.

Шагая плечом к плечу, мы пошли по коридору на запад, через небольшую дверь вышли во внутренний дворик, где росло множество тенелюбивых растений, и, миновав его, зашли в корпус общежития. Дверь черного хода вела не в общий коридор, поэтому нам пришлось пройти через несколько жилых комнат. В каждой стояли двухъярусные кровати из проволочной сетки. Увидев незнакомцев, некоторые дети подходили ближе к двери и бросали на нас любопытные, но безжизненные взгляды.

За стенами общежития располагался огородик. Я узнала только водяной шпинат и зеленый лук, остальные саженцы были мне незнакомы. Гэ Линшу, очевидно, шла не сюда.

Мы прошли через небольшую рощицу и оказались на пустыре. Там стояли десятка три крестов, все деревянные, некоторые уже совсем сгнили, другие были покрыты зеленым мхом. Я догадалась, что под крестами покоились вечным сном безвременно скончавшиеся приютские сироты. Гэ Линшу замедлила шаг, окинула взглядом кресты и пошла дальше.

Наконец она остановилась на берегу пруда. Вода в пруду сама по себе была изумрудного цвета и к тому же отражала растущие вокруг зеленые деревья, и только в центре чуть просвечивалась синева от неба.