Книга Элегия, страница 56 – Лу Цюча

У нее была короткая стрижка, какие носят школьницы, пропитанные кровью и по́том волосы прилипли ко лбу. Лицо опухло до неузнаваемости, только левый глаз был открыт. Нос тоже был сломан, и кровь залила всю нижнюю половину лица.

Моих поверхностных знаний в медицине хватило, чтобы понять: эту ночь она не переживет.

Девочка медленно повернула голову в мою сторону, ее лицо, и без того изуродованное, исказилось судорогой. Я услышала, как она скрипит зубами от боли: на это простое движение, поворот головы, ушли все ее силы.

— Воды… – прошептала она.

Я взяла стоящую в углу пиалу и подняла на уровне с носом, принюхалась. Никакого странного запаха – похоже, просто вода. Я поднесла пиалу к ее губам, но она стала быстро, словно ее пронзил спазм, качать головой.

«Наверное, она спрашивает, кто я такая», – подумала я.

Я опустила пиалу, сказала свое имя и чем занимаюсь. Она больше не обращала на меня внимания и шумно дышала. От каждого вздоха раны, покрывающие все ее тело, словно еще расширялись. Не в силах больше смотреть на ее страдания, я полезла в карман плаща за потрепанной пачкой сигарет, в которой почти ничего не осталось, достала две последние, разорвала и высыпала табак на ладонь.

Помню, когда я жила в Америке, мне рассказывали, что жевательный табак оказывает слабое болеутоляющее действие. Не знаю, правда ли это, но в безвыходной ситуации приходится идти на отчаянные меры.

Свободной рукой я разжала ее губы и засыпала в рот табак.

— Пожуй, только не глотай.

Из последних сил она сделала несколько жевательных движений и остановилась. Я поднесла бумагу от сигареты к ее рту, чтобы она могла выплюнуть табак, но она вместо этого проглотила все за раз.

— Янь… Чжисюн… – вдруг сказала она.

Я тут же наклонилась поближе, она еще раз повторила это имя: «Янь Чжисюн». Говорила она хоть и нечетко, но связно, потом замолчала и снова стала тяжело и громко дышать.

Я не знала, какими именно иероглифами пишется это имя, да и что она имела в виду, тоже непонятно. Но это были последние слова, которые я от нее услышала. Она больше не открывала глаза, дыхание становилось все слабее и слабее, и незадолго до рассвета она умерла. Я сидела рядом с ее телом и поначалу не могла справиться с охватившим меня гневом, но шло время, и гнев исчез, оставив после себя лишь чувство обреченности, как любое пламя нашей жизни в конце концов всегда превращается в пепел.

Когда железная дверь открылась в следующий раз, я пришла в себя и готова была спокойно встретиться с полицейскими.

Меня привели в допросную, где инспектор Сунь сидел за столом, потирая заспанные глаза, и ждал меня. Уверена, у него ко мне много вопросов – как и у меня к нему.

— Инспектор Сунь, какое преступление совершила та девочка, которая сидела в камере вместе со мной, что вы так сурово с ней обошлись?

— Что еще такое, это вы меня будете допрашивать?

— Не хотите отвечать, ну и ладно. Но когда вопросы будете задавать вы, я тоже могу не захотеть отвечать.

— Мы тут ни при чем, это господа из Нанкина так взялись за дело, – сказал он. – Девочку звали Хуан Юйин, она из богатой семьи, но сбежала из дома и устроилась на прядильную фабрику «Благоденствие», так еще и других работниц подстрекала устраивать беспорядки. Нанкинским господам она показалась подозрительной, и они решили ее допросить.