Книга Элегия, страница 40 – Лу Цюча

— С чего вы вдруг о нем заговорили?

— Похоже, ваша дочь сбежала вместе с ним.

— С ним?! – Господин Цэнь поперхнулся, будто подавился слюной. – Впрочем, он же ухаживал за Шусюань.

— Об этом вам рассказала Сяо Лянь, кассирша?

Опять молчание.

— Возможно, между ними и не было никаких отношений. Может, просто виделись в приюте, да и все. У кого еще, кроме Ачжу, ваша дочь могла бы искать защиты в нашем городе?

— Не знаю. Но Ачжу всего лишь подмастерье, какой из него покровитель?

— По мнению вашей дочери, возможно, уж лучше обратиться за помощью к подмастерью без гроша за душой, чем к приемному отцу, который продаст ее кредиторам за долги.

— Вы считаете, я собирался продать Шусюань?

— Неужто скажете, что нет?

Он помедлил и, прежде чем ответить, поднес трубку ко рту, но не стал затягиваться.

— Она уже взрослая, не может же она всю жизнь скрываться вместе со мной. Я всего лишь хотел представить ее кое-кому…

— Она знала о ваших добрых побуждениях?

— Я ей не говорил.

— Кто же ваш идеальный будущий зять?

— У вас слишком много вопросов.

— Ладно, вернемся к делу. Во что была одета Цэнь Шусюань, когда ушла отсюда в воскресенье?

— Не помню, вроде в тот самый наряд, что на вашей фотографии. Она не много одежды с собой привезла, часть давно заложили в ломбард. Кроме школьной формы, из подходящей по погоде весенней одежды у нее, наверное, только один тот свитер и есть.

— Она взяла что-то из вещей?

— В руках была сумка белого цвета, по виду дорогая и качественная, не помню, чтобы я ей такую покупал.

— Остальные ее вещи, которые она не забрала, лежат в этой комнате?

Он не ответил, только поднял руку, указывая на платяной шкаф рядом со мной.

Я открыла шкаф, внутри висела форма школы для девочек Святой Терезы, внизу лежала аккуратная стопка нательного белья, а рядом – кожаный портфель, какие обычно носят школьницы. В портфеле не было ни книг, ни тетрадей, только толстенная пачка листовок с рекламой кинотеатра «Золотой феникс» – по виду штук двести, не меньше. Еще две автоматические ручки и баночка чернил. Похоже, все связанные с учебой вещи она оставила в общежитии, не представляю, чем она занималась здесь целых две недели.

Вытащив листовки, я увидела, что на некоторых на обороте от руки написаны цифры и краткие пояснения доходов и расходов, например: «29 марта, ломбард Чэн Мао, зимнее пальто 2 шт., 3 юаня». Хотя листовки были напечатаны на грубой шероховатой бумаге, на которой чернила растекались, в целом записи выглядели очень чисто. Все иероглифы были написаны ровно, черточка за черточкой, без единой ошибки, и все-таки красивым ее аккуратный почерк назвать было никак нельзя. Записи выдавали серьезность их владелицы, причем серьезность, граничащую с бесчувственностью. Впрочем, это как раз соответствовало тому впечатлению, что создавала Цэнь Шусюань у окружающих ее людей.

Положив листовки обратно в портфель, я вдруг заметила, что внутри лежала еще и фотография: совместный снимок с Гэ Линъи, такой же, какой Гэ Линъи отдала мне.

Раз Цэнь Шусюань хранила фотографию у себя, значит, считала Гэ Линъи своей подругой. Но за помощью она обратилась не к щедрой подруге, которая по жизни сорит деньгами, а к подмастерью, который остался один-одинешенек на всем белом свете – как и сама Цэнь Шусюань.