Книга Элегия, страница 27 – Лу Цюча

— Вы очень красивая, с такой красотой продавать билеты – напрасно растрачивать ваш талант, вам нужно ехать в Шанхай и играть в кино.

— Вы, должно быть, шутите, госпожа Лю. Даже если бы мне пришла в голову такая мысль, семья ни за что бы не согласилась. Может, и разрешили бы поехать посмотреть мир, но никогда не отпустили бы работать на чужбине.

— А есть разница?

— Огромная, – сказала она. – «Повидать мир» значит, что я обязательно приеду обратно. А если уеду и устроюсь на работу где-нибудь далеко-далеко – домой уже никогда не вернусь. Даже если сама захочу – к тому времени репутация моя пострадает, внешность изменится не в лучшую сторону. В старом городе нет места тем, кто долго жил на чужбине. Вы еще что-то хотели спросить? Мне пора идти.

Она была в чем-то права. Точно так же и я в нашем административном центре всегда смогу заработать на кусок хлеба, занимаясь своим ремеслом, а уехать в Шанхай – значит играть с судьбой.

— Последний вопрос. Знала ли барышня Цэнь о том, что Ачжу устроился в часовую мастерскую после того, как его уволили?

— Он рассказал об этом мастеру Чэню, а тот по своей воле не стал бы ей говорить. Но если бы она спросила – не стал бы скрывать, не в его это характере.

— Она спросила бы, как вы думаете?

— Думаю, что не спросила.

По обеим сторонам улицы Фумэй располагались частные лавки, в том числе и единственная в городе часовая мастерская.

Напольные часы в моем агентстве принадлежали домовладельцу и еще ни разу не выходили из строя, поэтому до сих пор у меня не было необходимости наносить визит в лавку часовщика. Помню только, как Кэрол жаловалась, что у хозяина злобная физиономия, а характер под стать внешности. Талантам тоже не позавидуешь: настенные часы в их редакции чуточку отставали, несколько раз носили ремонтировать, но закончилось дело тем, что часы совсем встали.

Когда я вошла в лавку, внутри был только здоровяк с широченными плечами: вооружившись пинцетом, он сидел за прилавком и разбирал карманные часы.

Похоже, это тот самый хозяин мастерской.

Вся стена за его спиной была увешана часами самых разных моделей, а стрелки, часовые и минутные, двигались совершенно синхронно, это даже пугало. Секундные не были выровнены так же точно, и хаос резких механических звуков, сливаясь воедино, словно создавал вокруг непроницаемую стену. Не сомневаюсь, что только выверка всех часов на этой стене каждый день отнимает всего его силы.

Я подошла ближе и разглядела его плешивую, всю в жировых складках, украшенную оспинами голову и огромный гнойник на кончике мясистого носа. Поношенную белую рубашку, кажется, крахмалили когда-то давно, но только выглаженный воротник подходил по размеру под бородатую шею, а все, что ниже воротника, потеряло форму, искаженное спрятанным под тканью жирным телом. Не будь у него монокуляра в золотой оправе, всякий принял бы его за мясника.

— С чем пришли? – спросил он, даже не поднимая на меня головы.

Он говорил низким невнятным голосом, начисто лишенным каких-либо эмоций, словно этот голос изобрел господин Эдисон^[26] и передал на фабрику Форда для серийного производства на конвейере.

— Хотела спросить вас об одном человеке.

— О ком?

— У вас есть подмастерье, не так ли? Тот, что раньше работал в кинотеатре «Золотой феникс»?