Книга Комната с загадкой, страница 70 – Валерий Шарапов

Темно у них там, хоть глаз выколи.

Выяснилось, что Сорокин зря переживает и подозрительно косится на всех встречных-поперечных. Двадцатка, может, и зарегистрирована, однако в настоящее время в помещении присутствовало лишь двое: сам поп Лапицкий и Брусникина Зоя.

Она как раз и читала что-то из потрепанной книжки, держа в руках единственную зажженную свечку, и поп, стоя перед натянутой бечевкой, тоже что-то читал, хотя и про себя. А перед ним стоял давешний одинокий стол, теперь накрытый тканью, свисающей до самого пола.

«Что бы им керосинку не зажечь, пустая, что ли», – соображал Акимов, от неловкости не зная, куда сунуться. Его родители ни в какие церкви не ходили, в детстве разве что выбирался, как и все, на крестный ход, на Пасху, на Крещение. Однако там было все по-другому, куда веселее.

Сейчас – напротив, все серьезно и торжественно, хотя помещение по-прежнему пустое и, кроме давешнего неизвестного угодничка, в нише над накрытым теперь столом ничего нет. Еще более неловко было оттого, что эти двое его как будто не замечали. Девчонка, закончив с чтением, наконец запалила, взобравшись на единственный табурет, керосинку под потолком, и начали они перекликиваться, точно корабли в тумане. То поп что-то говорит, то она.

Потом они на какое-то время стихли, Лапицкий уселся на табуретку, а Зойка, опустившись на коленки, что-то начала ему втолковывать. Даже если бы Акимову пришло в голову прислушаться, все равно бы не разобрал. Поп слушал, с серьезным видом кивал, задавал какие-то вопросы, потом, вздохнув, положил ей на голову обе руки.

Лейтенант, решив, что для рапорта довольно увидел, поднялся по лестнице, надел фуражку и отправился к велосипеду.

После сумерек подвала сумерки на открытом воздухе казались светлым днем, и ночные твари перекрикивались куда понятнее и симпатичнее, нежели поп с Зойкой. На душе было спокойно оттого, что дело сделано, ничего страшного в развалинах не творится, о чем можно с чистым сердцем, честно отрапортовать.

Сергей, стянув гимнастерку и майку, зашел на мелководье, умылся водой, теплой после солнечного дня, ополоснул подмышки, с наслаждением потянулся, скрипя суставами, – и тут руки сами собой на полпути к небу опустились. Примерно на полпути с того берега, откуда переправлялся поповский плот, как раз на лунной дорожке, серебрившейся на воде, колыхалась вздувшаяся продолговатая фигура.

Нехорошо заканчивался безмятежный, практически безгрешный вечер субботы.

Прибывший на место Сорокин первым делом распорядился:

— С ума сошли? Сволоките обратно в воду.

— Это уж нет, – немедленно отказался Остапчук, пришедший с ним, сонный и недовольный, попахивающий салом, – товарищ лейтенант извлек – пусть и помещает обратно.

Однако когда Акимов безропотно ухватил труп за руки, сержант немедленно набросился:

— Совсем без ума! Что творишь?

— В воду стаскиваю.

— Развалится!

И, изрыгая сквозь зубы разного рода проклятия, вошел в воду, принялся показывать и распоряжаться:

— За костюм хватайся, вот. Снизу! Да осторожно ты, растыка, волоком!

Сообща покойника уложили на мелководье. Иван Саныч, вымыв руки, с непонятной гордостью заметил:

— Вишь, какой красавчик. С недельку купается? Как полагаете, товарищ капитан?

Сорокин, осмотрев труп, согласился: