Книга Комната с загадкой, страница 38 – Валерий Шарапов

— Ведь главное, товарищ лейтенант, ни с чего производственный конфликт разгорелся. Придумывают какие-то смешные фантазии о том, что в мою смену якобы станки работают по ночам. И на основании бредней нервной барышни меня подвергают шельмованию и прилюдно грозятся утопить… кхе, в отхожем месте общего пользования. Каково? Я в этом вижу глубинные, неизжитые корни, еще со времен Александра Сергеевича Грибоедова – на Руси сильна ненависть к сознательности, образованию, правозащите…

— Должно быть, – кипя от злости, процедил сквозь зубы Сергей. – А вы где трудитесь?

— На текстильной фабрике, инженер. Моя фамилия Хмельников.

Хорошенькие кадры у Веры, ничего удивительного, что она так нервничает, срывается на домашних. Наконец-то дошли по коридору до дверей.

— Очень хорошо, товарищ, обязательно примем меры по вашему заявлению.

— …считаете возможным поддержать мой иск о защите достоинства?..

— Обязательно, обязательно вчиним и поддержим. Идите, всего доброго.

Сергей выставил мужчину за дверь и, чтобы и не думал вернуться, плотно ее прикрыл. Саныч в кабинете стоял и дышал в форточку.

— Честное благородное слово, Серега, не появись ты тут, я б его сам убил.

— По поводу чего это явление?

Остапчук безнадежно отмахнулся:

— Да сам глянь, за что расписался.

Акимов, взяв заявление, пробежал глазами по строчкам, написанным четким, бисерным почерком, и чем дальше, тем больше вытягивалась у него физиономия. Написано-то разборчиво, но столько всего вывалено.

Как будто с тех самых пор, как гражданин Хмельников встает с кровати, на него обрушиваются все несчастья и несправедливости мира, от соседей, недобросовестно сливающих принадлежащий ему керосин, через сотрудников цеха номер шесть, обвиняющих его в саботаже и срыве плана, до… а вот, знакомая фамилия. «Вышеупомянутый наладчик Андрей Рубцов, пребывая в состоянии алкогольного опьянения, выразил явную и прямую угрозу лишить меня жизни путем утопления в выгребной яме за якобы хамское отношение к мнимой ударнице ткачихе Анастасии Латышевой…»

Скрежеща зубами, Акимов все-таки попенял старшему товарищу:

— Нельзя все так близко к сердцу принимать, Ваня. Еще не хватало, чтобы и тебя удар хватил.

— Ты-то сам и минуты бы не сдюжил, это такой прыщ на ровном месте, – отдуваясь, заметил Остапчук, – сидит такая редкая сухая мозоль на ноге и уверена, что нога без нее пропадет. Это он тут разорался, а вообще ходит смирный, только нудит: «Не по-божески, ругаться не надо, ссориться не пристало, это мелко», сам-то не особо скандалит, а вот баб, которые только из деревни, натравливает, подзуживает брак замазывать, ныть перед учетчиками. А еще – ведь тащит, собака, и не попадается. С завхозом небось в паре или с завстоловкой. Поговорил бы ты с Верой, добром это не кончится!

— Что ты, Саныч… я и рта боюсь раскрыть, обе они у меня чокнулись.

— И Ольге не помешала бы выволочка, – тотчас подхватил Остапчук, – совершенно ослабила воспитание. – Маслова я снова на рынке выловил. Благоверная супруга Луганского-летчика завалилась с жалобой: Приходько, видишь ли, голубиного помета ей недоложил, а взял как за золото! И не стыдно же… ох, – Остапчук потер грудь, – намекни ты своей падчерице, как-то помягче, что если она не займется воспитанием сопляков, то кто-нибудь другой займется, такого им в мозги наложит!