Книга Комната с загадкой, страница 35 – Валерий Шарапов

— Соврал, – предположил вредный сопляк.

Профессор обиделся за шахматиста:

— Ничего подобного! Слово свое он сдержал. С тех пор в шахматных учебниках живет неправильный фланговый дебют имени обезьяны. Играется он так…

И двинул белую пешку на «b4».

Правда, Колька, научившись читать, тщетно искал его в книжках, которые выпрашивал у Шора. Мальчишку начали терзать самые черные подозрения, что наврал уже профессор, но Александр Давидович, смеясь, пояснил, что искать надо дебют не орангутана, а Бугаева, который с этим началом одолел одного заносчивого чемпиона мира… и вновь загнул такую историю, от которой у Кольки глаза вылезали на лоб.

Так ли все это было или у профессора была совершенно невозможная фантазия – неизвестно. Ну наконец-то… Колька почувствовал, как закрываются глаза, качается голова, и снова, как на грех, полезли в голову разные мысли, задребезжал в мозгах Яшкин козлетон: «…шмара его Гарик звала».

И Цукер Гарика помянул. А ведь они с Яшкой по одним шалманам лазали. Не может же быть так, что стада различных Гариков шляются по окраине – стало быть, прежде чем самому вылететь под откос, толстый попытался пустить в расход Цукера?

«А и бес с ними. Мне-то что? Рамку с фото надо вернуть, когда в комнате никого не будет…» – и, вконец обессилев, с облегчением провалился в сон.

* * *

Сорокин в это время размышлял: «Сахаров врет, что упал, это понятно. Дворничиха утверждает, что уже после обеда мастерская была закрыта. Пожарский наведался вечером. Или Сахаров куда-то уходил, или, когда было закрыто днем, он как раз подвергся нападению… а чьему? Подозревать Пожарского глупо, и потом, он у приятелей был в общежитии, его видели и комендант, и стахановка Латышева… К тому же каков мотив? Можно тезку снять с подозрения. Но кто тогда пытался убить сапожника, и зачем?»

Он стал припоминать, у кого из знакомых экспертов самое доброе сердце, – хотелось бы побыстрее исследовать осколки графина, изъятые из подвала Цукера. И тут в кабинете отделения милиции начал разрываться телефон.

Кто бы это так поздно?

— Твоя удача, – сказали ему вместо «алло», – Сорокин! Мне есть чем заняться, нежели названивать тебе впустую. Третий раз звоню.

— Извини, Георгий Григорьевич, на участке происшествие, потребовалось поприсутствовать.

— Ну да, где уж нам со своими мелочами. Лады, сам-то как?

— Твоими молитвами.

— Терминологию освежил в памяти? Похвально. В общем, к делу: в твоей бывшей лесопилке, ну которая церковь Трубецких, общину верующих завели. И направляется к тебе туда поп Лапицкий, Марк Наумович.

— Не было печали, так подай. Это еще зачем?

— Затем, что он будет настоятелем развалин, кои теперь являются не кучей кирпича и горстью костей, а обителью двадцатки граждан православного вероисповедания. Вопросы?

— Какая двадцатка?

— Верующих.

— Там натуральные развалины, без дураков.

— И поп натуральный, – заверил Георгий Григорьевич, – к тому же, строго между нами, не просто протоиерей и кандидат богословия, а целый герой минского подполья. Цени!

— Мне компот сразу, – мрачно сострил Сорокин, – первое и второе не надо.

— …а еще, – продолжил собеседник, – человек, открытый для работы. Разумеешь? Вот и налаживай взаимодействие.

— У меня личный состав и без того в тоске и меланхолии, а тут еще такая свинья от населения. Живешь бок о бок с людьми и понятия не имеешь, что у них в головах.