Книга Не время умирать, страница 40 – Валерий Шарапов

Катерина аж подпрыгнула:

— Фанерный футляр, красно-коричневый, потертый, скрипка маленькая, инвентарный ноль двенадцать эм-эс-ка?!

— Не помню. Но четвертуха, детская.

— Где ты ее нашел?!

— Да в Сокольниках. Ты что?

Она ужаснулась:

— Миша! Скажи, что врешь.

Введенский возмутился:

— Да вы чокнулись все с этой музыкой?! Подобрал ведь на свою голову.

— Где именно, где?! – тормошила жена. – Точное место! Рядом с путями, в дзоте?!

Михаил, сев в кровати, спросил зло:

— Катька, что за дела?

— Что ты, – пробормотала она, отворачиваясь.

— Говори, – приказал он.

— Ну… эта скрипка украдена… ну, в общем, украдена.

Михаил подождал, потом наподдал ей по щеке, заставляя смотреть на себя:

— У кого?

— У одной девочки, – с трудом выдавила она, – убитой в Сокольниках…

Он аж зубами лязгнул, отчеканил:

— Ты. Откуда. Знаешь?

Она закрыла лицо, он, одной ладонью захватив оба запястья, заставил опустить руки.

— В глаза смотри. Снова в ментовке?

Молчание чугунное, неподъемное. Лишь стучит дождь по ветхой крыше и где-то уже подкапывает на пол. Михаил быстро оделся и так же, как и вошел, вышел – в окно. Катерина, закрыв голову подушкой, расплакалась.

От расстройства и обиды некоторое время он так и шлепал по лужам и грязи босиком. Лишь когда отмороженные ноги стали отниматься, спохватился и, присев на пень, принялся с отвращением наматывать грязные портянки. Ругал себя последними словами: «Постираться надо было сперва или свежим разжиться, потом уж любовь и сопли разводить». Пакостные тряпки сбивались, не желали ложиться как надо – или просто руки ходуном ходили.

Как раз тогда, когда Михаил, кипя, изрыгал в пустоту все матюки и проклятия в адрес жены, которые бы никогда не решился сказать ей в глаза, по спине тихонько похлопали. Хорошо знакомый голос произнес негромко, беззлобно:

— Зря порочишь и жену, и Богородицу.

Введенский дернулся – тотчас под ребро ткнулось дуло.

— Спокойно, Лукич. Пойдем, дорогой, вот под это деревце, там посуше.

Сорокин, бес старый, вездесущий, преспокойно уселся на бревнышке, положив на колени этот трижды проклятый скрипичный футляр. Приглашающе похлопал:

— Садись, садись. Тут не хуже, чем в приемной.

Некоторое время молча капитан рассматривал его плачевную фигуру, потом ободряюще заметил:

— Ты щеголем, Миша. Босой, зато в перчатках.

— Руки обожженные, – проворчал Введенский, – страшные и болят.

— Покажи.

— Да пожалуйста, – он, сдернув перчатки, повертел пятернями, – устраивает?

— Ничего, сойдет, – заверил Сорокин, – главное, что обе на месте. Не об этом сейчас. Сейчас о том, что дела твои швах.

Тот усмехнулся:

— Когда по-иному было, гражданин капитан?

Сорокин, пропустив пустой вопрос мимо ушей, продолжил:

— Скажи-ка, заключенный, ты что делал в лесу с предметом, принадлежавшим жертве?

Тот, не стесняясь, сплюнул:

— Ничего больше не скажу, мозоль на языке натер. Вешайте на меня, что душе угодно, на все плевать.

— Мне-то не плевать, – заметил Николай Николаевич, – мне-то, понимаешь ли меня, настоящий убийца нужен, а не истерик, который жене французские трагедии разыгрывает.

Михаил, сложив что-то в уме, зло спросил:

— Послушайте, миленький. Это не вы ли ее обратно в ментовку сунули?

Сорокин задушевно посулил неприятностей:

— Я тебя сейчас за оскорбление властей сперва устрою в клетку, а далее отпишу бате, чтобы всыпал тебе нарушение режима. Плюс пять, как минимум. Желаешь?