Книга Танец нашего секрета, страница 88 – Алина Цебро

— Она тебе не дочка!

— Ты думаешь, я не знал этого с самого начала? Кто, по-твоему, остановил твоего больного папашку и спрятал твоего паренька? Кто убрал твоего отца через неделю после свадьбы? Кто запретил ему к тебе приближаться, а потом, едва он тебя пальцем тронул, убил не моргнув глазом? Ты, Виктория, только ты никогда не умела смотреть на вещи трезво. А Оливия, к счастью, пошла в Элиота. Умная, преданная, до жути нахальная.

— Это ты убил моего отца?

— Конечно я. А кто ещё? Я ни разу не тронул тебя пальцем, ни разу не поднял руку на Лив. Я хотел сделать тебя счастливой. Но тебе всегда всего было мало.

Я снова сжимаю руку Райана.

Господи, что вообще происходит? Я не запуталась, просто... что это такое?

— Вика, — Элиот выходит вперёд, выставляя руки перед собой.

Голова мамы медленно поворачивается в его сторону. Пистолет следует за ней.

— Почему ты не пришёл? Я думала, тебя убили!

— Потому что так было лучше. Я ничего не смог бы тебе дать. Твой муж, — он кивает на папу, — заключил со мной сделку. Я знал, на что иду и что делаю. Ради счастья своей дочери.

Мама поднимает брови и начинает смеяться. Мне снова её жаль. Она просто сошла с ума от всего, что с ней происходило. Я настолько на взводе, что поворачиваюсь к Райану и шёпотом говорю:

— Ей стоило походить к тебе на терапию. Может, не стала бы такой сумасшедшей. — Райан, что секунду назад был достаточно серьёзен, начинает ухмыляться, прикусывая губу, чтобы не засмеяться.

— Дочка?! Дочка?! Почему никто никогда не думал обо мне! Она всегда была — что у тебя, — пистолет тычет в сторону папы, потом переводится на Элиота, — что у тебя в голове. А меня так не было! Вы и в сердце её пустили. Господи, надо было её грохнуть ещё в больнице, когда она начала орать. Ладно, что уж теперь, никогда же не поздно, да?

И она переводит пистолет на меня.

— А что-нибудь без этого можно? Почему постоянно кто-то норовит всадить пулю мне в лоб? — бурчу я, фыркая с нескрываемым раздражением. В голосе дрожит не страх, а усталость. То ли знаю на уровне инстинкта, что ничего не будет, то ли просто верю… если что, меня спасут. Любой ценой.

Но подвергать опасности кого-то другого я точно не хочу. Именно поэтому в ту же секунду, как холодное дуло пистолета впивается взглядом мне в грудь, я делаю шаг вперёд. На встречу смерти. Но меня не отпускают. Райан делает шаг — и закрывает меня собой. Его спина становится живой стеной, я чувствую жар, исходящий от его тела. Папа делает шаг в сторону — и закрывает нас обоих. Его широкие плечи заслоняют свет, он словно скала, о которую разбиваются волны. Но больше всего меня поражает Элиот. Он молча встаёт перед всеми нами, расправив плечи, будто один способен удержать этот безумный мир от обрушения. Его руки слегка дрожат, но взгляд прикован к дулу. — Вика, пожалуйста, оставь всё. Давай уедем. Вместе. Вот он я, — говорит тихо, почти нежно. В голосе его столько боли, что она кажется физической, осязаемой, как запах крови в воздухе. — Не надо ей ничего доказывать. Он пытается достучаться до неё. Отчаянно. Искренне. Но ответа нет — только тишина. Острая, звенящая, как натянутая струна перед разрывом. Ведь не он ей нужен. И это понимают все. Даже он… Так зачем же он стоит здесь, подставляясь под выстрел? — Ой, да ладно вам, — голос матери срывается на визгливую ноту. — Она и так прожила дольше, чем должна была. Вы что, серьёзно отдадите свои жизни за неё? Тишина длится ровно секунду. Тягучую, густую секунду, в которой решается судьба каждого. — Да. — Абсолютно. — Ты дура? Три голоса — одновременно. Без колебаний. Без паузы на раздумье. Это не героизм, это констатация факта. Но папин тембр прорезает воздух иначе — грубее, тяжелее, с той особой хрипотцой человека, который не угрожает, а констатирует приговор. И от этого становится по-настоящему страшно всем вокруг. Даже ей. — Ты реально думаешь, что сейчас твоя возьмёт? — он делает ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. — Я щёлкну пальцами, и ты сдохнешь. Я больше не прикрываю тебя. Слышишь? Больше. Никогда. Зато до последнего вздоха буду защищать свою дочь. Последнее слово он произносит с такой тихой, непоколебимой нежностью, что у меня перехватывает горло. Слезы жгут глаза, но я не моргаю. Я знаю, что он любит меня. Но знать и чувствовать — разные вещи. Сейчас я чувствую это кожей, каждым нервом. — Она тебе не дочь! — взрывается мать. Голос её срывается в ультразвук, острый и надломленный. В нём уже не власть, не холодный расчёт, а паника загнанного зверя, который понимает, что капкан захлопнулся. Она кричит так, будто если достаточно громко повторять ему это, он скажет: «Ну ок». И уйдет с дороги, позволив ей закончить начатое. И вдруг я понимаю, что безумно устала. Вся эта игра, власть, мафия, вечные разборки... Я больше не хочу. Меня словно выжимают как лимон, ещё и трясут для верности, чтобы вышла каждая капля сил. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на машину, где сидит Лукас. Тонированное стекло скрывает его лицо … Но я чувствую, что он смотрит. Вдруг стекло бесшумно опускается. Парень не говорит ни слова, просто медленно поднимает руку и указывает на часы на запястье. Точно. У нас же нет времени. Скоро сюда прибудут копы. Так может, это ей и нужно? Умереть-то слишком просто.