Книга Танец нашего секрета, страница 80 – Алина Цебро

Мы оба немного сломаны.

Мы оба знаем об этом.

И нам обоим всё равно.

Пирс фыркает, когда Райан придвигается ближе. Я не отодвигаюсь.

Он берёт моё лицо в ладони и целует меня. Без той отчаянной торопливости, которая бывает, когда люди целуются после страха.

Я закрываю глаза.

И позволяю себе просто быть здесь. Не думать о маме. Не думать о войне. Не думать о том, что будет завтра и послезавтра и через год. Просто — здесь. Его руки на моём лице. Его дыхание. Запах его кожи такой знакомый до боли.

Когда он отрывается, я ещё секунду держу глаза закрытыми.

— Выйдешь за меня? — спрашивает он.

Я открываю глаза. Смотрю на него и начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, и это смешно и нелепо, и совершенно не вовремя.

— Райан. Я вообще-то замужем.

Он закатывает глаза так выразительно, что я смеюсь ещё громче.

— Когда всё закончится, — говорит он терпеливо, как будто разговаривает с кем-то очень меленьким и глупым.

Я перестаю смеяться. Смотрю на него. Он что… Серьёзно? Без шуток сейчас это говорит?

— Да, — говорю быстро, боясь сама своего ответа. — Но фамилия у нас будет Моррис. — Киваю на Пирса. — Вряд ли он обрадуется, если я стану Пирс.

Райан смотрит на собаку. И улыбаясь, легонько хлопает Пирса по спине.

— Ладно, крепыш. Давай вали. Я хочу потрахать свою женщину.

Я давлюсь смехом.

— Тебе нельзя. Рана ещё не зажила.

— Для этого, — он уже наклоняется ко мне, и в его голосе что-то низкое, тихое, — никогда нет никаких «нельзя».

И заваливает меня на кровать раньше, чем я успеваю возразить.

Пирс обиженно фыркает и спрыгивает. Умная собака.

Райан нависает надо мной, и я вижу как он морщится. Рана. Он пытается скрыть это, но я вижу. Ну блин, нет!

— Райан...

— Не надо, — говорит он тихо.

И я не говорю. Потому что сама бы сделала то же самое. Вот же чёрт, как такая сумасшедшая как я, и такой правильный и спокойный как Райан нашли друг друга и стали почти одинаковыми? Как?

Он опускается ниже и целует меня в висок, потом в скулу, в уголок губ. Медленно, как будто у нас есть всё время мира, как будто за этой стеной нет войны и страха и всего остального.

Я зарываюсь пальцами в его волосы и чувствую, как он выдыхает. Словно и правда только сейчас позволяет себе расслабиться по-настоящему.

Его руки скользят по моим бокам — осторожно, изучающе — и я думаю о том, что он говорил несколько минут назад. О том, что убил бы всех.

Он бы сломался ради меня.

И я бы сломалась ради него.

И я не знаю, страшно это или нет. Наверное, страшно. Наверное, это именно то, о чём пишут в учебниках под разделом что не должно быть нормой.

Но его руки на моей коже, и я думаю: может быть, нормы придумывают люди, которые никогда не теряли никого по-настоящему.

— Оливия, — говорит он тихо.

— Да, — отвечаю на выдохе.

И позволяю ему любить меня так, как будто завтра не существует.

Настоящее время. Оливия.

Дверца автомобиля распахивается медленно, без спешки.

Сначала появляется нога в тяжёлом ботинке, касается асфальта. Потом она сама. Тёмно-карие глаза, почти чёрные в тени, но на свету в них мерцает что-то янтарное. Взгляд спокойный, не холодный. Просто знающий себе цену. Она не оглядывается сразу. Выпрямляется в полный рост, одной рукой захлопывает дверь, только потом скользит взглядом по сторонам. Волосы собраны в прилизанный хвост, куртка сидит так, будто срослась с ней. Никакой суеты в движениях, каждое точное, намеренное.