Книга Напиши меня для себя, страница 2 – Тилли Коул

Мне очень жаль...

Этот голос повторялся в моей голове, словно застрял в воронке. Он кружился и отражался эхом, пытаясь пробиться к моему замершему от шока сердцу. Я словно была замурована в какой-то кокон. Снаружи послышался отдаленный громкий вопль, но я не могла пошевелиться, чтобы увидеть, откуда он доносится. Боковым зрением я уловила какое-то движение, но не смогла отвести взгляд, чтобы рассмотреть, что это было. Послышался грохот, а за ним комнату заполнил гортанный, печальный крик, словно вырванный из самых глубин человеческой души.

... но мы больше ничего не можем сделать.

Сердце бешено заколотилось, слова доктора Лонга все еще пытались пробиться сквозь непроницаемые стены моего оцепенения наряду с криками и воплями снаружи.

Я потрясла головой в попытке осознать происходящее и сориентироваться, но безуспешно. Дыхание стало частым, и я почувствовала, как влажные дорожки бегут по моим щекам. Чья-то рука схватила мою, сжав ее так крепко, словно никогда больше меня не отпустит. Я моргала снова и снова, пытаясь сфокусироваться и выбраться из этого оцепенения. Успокаивающее прикосновение маминых рук, обнимающих меня за шею, вернуло мое сознание в реальность, и кабинет врача снова предстал перед глазами с предельной четкостью. И тогда раздались хриплые и отчаянные рыдания папы, а мамины дрожащие руки дали мне опору. Я судорожно вдохнула, позволяя прохладному воздуху кондиционера наполнить легкие.

Доктор Лонг по-прежнему сидел передо мной, а я смотрела в его печальное лицо. Мне очень жаль... но мы больше ничего не можем сделать.

Я ждала, когда на меня обрушится тяжкий груз реальности, когда крики и вопли вырвутся из горла, когда тревога, с которой я так долго сражалась, стиснет меня в своих железных объятиях. Но ничего не произошло. Мама рыдала, уткнувшись мне в шею, а папа опустился на колени и обнял нас обеих своими сильными руками, но я оставалась совершенно неподвижной. Ни дрожи. Ни слез, ни криков. Просто... оцепенение.

Я должна была умереть.

Мне семнадцать, и я должна была умереть.

После всей борьбы за последние годы: химиотерапии, лекарств, панических атак, всей боли — все подошло к концу. К своему удивлению я обнаружила в этом хоть какую-то каплю облегчения. Больше никакой боли, никаких лекарств, никаких уколов — только осознание того, что пришло время все отпустить.

— Джун, — прошептала мама, отрываясь от моей шеи.

Стоило взглянуть на нее, как мои губы задрожали. Не за себя, а за нее... и папу.

Он поднял голову. Его глаза были наполнены болью, острой и мучительной.

— Все хорошо, — едва слышно сумела выговорить я. — Я... со мной все в порядке.

— Малышка... — сказала мама, обхватив мои щеки ладонями. Она вглядывалась в мое лицо, будто видела меня в последний раз.

Доктор Лонг поднялся с места. Я проследила взглядом за его движениями. Родители смотрели на него так, будто он сейчас скажет, что все напутал. Что неправильно прочитал карту. Что по результатам на самом деле есть шанс. Есть надежда...

Но ее не было.

— Можете оставаться в палате столько, сколько нужно, — сказал он, сжав губы. — Я свяжусь с вами ближайшее время и сообщу план паллиативного лечения. — Доктор Лонг замолчал, и я увидела, как дернулся его кадык, словно он тоже боролся с нахлынувшими эмоциями. Затем он кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.