Книга Следы на стекле, страница 74 – Олич Кода

Алекс

— Так значит, это с тобой мы будем красивыми и влюблёнными? — морщит нос Староста.

— Я красивым, ты влюблённой, — поправляю я.

— Чё, реально сосаться будете? — вклинивается Хоббит. — Это надо будет запечатлеть. Можно, я пойду в качестве репортёра с места событий?

— А тебя никто не приглашал!

Девчонки, случайно выдавшие фразу хором, вибрируют от хохота, Хоббит фыркает, во взгляде Старосты зарождается что-то похожее на серьёзность.

— Не смотри на меня так, а то я подумаю, что это не игра.

— А это не игра, — сознаюсь я. — Это наглая провокация. На самом деле, я к тебе насчёт дня самоуправления опять.

— Ну ты и зараза, Свиридов… — Ленка хватает учебник, чтобы зарядить им мне по очень умной голове.

Но тут нас прерывает очередная МариВанна.

— Всё, всё, всё! Сели все по своим местам! Свиридов, не пробовал запятые расставлять?

Я закатываю глаза. С этого года у нас новая русичка. Молодая, злая и полная сил меня «перевоспитывать».

Падаю на своё место, тоскую по старой-доброй МариВанне, соратнице глубокоуважаемого директора на поприще «профилактики и коррекции моего девиантного поведения».

Той было уже всё равно. Поначалу она тоже сокрушалась извечным «я-не-могу-ему-поставить-пять», но постепенно смирилась и, я уверен, перестала зажмуриваться в тот момент, когда лепила триместровый трояк напротив моей фамилии.

— Скажи пожалуйста, Свиридов, ты считаешь себя потомком Маяковского?

— Нет, это мой псевдоним.

Учителя предсказуемы, а моя участь сочинять разные ответы на одни и те же вопросы, чтобы не было слишком утомительно.

— Твой псевдоним Маяковский?

— Мой псевдоним Свиридов, Маяковский моя настоящая фамилия.

— Прекрасно! — потеряв терпение, восклицает она и швыряет мою тетрадь на центральную парту, чтобы передали. — Что ж, раз ты осознаёшь свою гениальность, я не буду тебе об этом напоминать. А для тех, кто забыл: на прошлом уроке мы писали сочинение по теме «Как я провёл лето»…

— Согласитесь, школьная программа сильно устарела, — перебиваю я и чуть повышаю голос, чтобы перекрыть протяжный разочарованный гул (Курильщикам носков давно надоели мои препинания с учителями). — Она слишком ограничена рамками и похожа на клетку, из которой все мечтают вырваться…

Русичка замирает со стопкой макулатуры в руках, снова устремляет взгляд в мою сторону и даже заинтересованно склоняет голову на бок.

— Ты хочешь сказать, что, игнорируя знаки препинания, ты раздвигаешь эти самые рамки? Ты серьёзно на это надеешься?

— Для себя да.

— А, ну ясно. Очередной идейный нигилист. Базаров! Живу так, как считаю нужным! Нужным, а не правильным, — обращается она больше к классу, — так?! Так вот, спешу тебя разочаровать, Свиридов: большинство из тех, кто пытается бороться с системой, в итоге становятся её частью. Кто-нибудь может мне сказать, почему так?..

— Но у нас же русский, а не философия, — громче, чем дозволено, тянет кто-то, и рассвирепевшая русичка выхватывает робкого недовольного из толпы…

Я бы продолжил вести с ней диспут даже несмотря на то, что она так быстро ко мне остыла, но как раз в это время до меня добралась, наконец, моя застрявшая где-то тетрадь. Я открыл её и наткнулся взглядом на карандашную приписку ниже моего разукрашенного кроваво-алыми росчерками сочинения.