Книга Следы на стекле, страница 76 – Олич Кода

— Ты её любишь?

— Нет.

— Чё не разбежитесь?

— Да ты попробуй с ней разбежаться! Она невменяемая, говорит, сначала меня убьёт, потом на себя руки наложит. Вот, смотри! — Он разгрызает и разматывает со своей ладони грязный бинт, и я вижу похожий на язву шрам в самом её центре.

— Это чем? Гвоздём?

— Пилкой для ногтей.

— Насквозь?

— Нет, сил не хватило.

Мы замолкаем. Я и не подозревал, настолько там всё запущено.

— Я думал, это после караоке у тебя, — заговариваю снова.

И возвращаю Севе остаток отравы.

— Угу. А знаешь, в чём прикол? Она сама ржёт, называет меня великомучеником, а вот это, — он кивает на ладонь, — стигматом. Говорит, что послана мне, чтобы я потом в рай попал. И ещё перед всеми унижает по-всякому…

Сева тушит пальцами и яростно трамбует в пепельницу окурок, и, наблюдая за этим, я молчу. Не хочу давить на него, пусть успокоится сначала.

— …И вообще говорит, что мне с ней повезло, потому что, когда мы закончим школу, ей предки квартиру подгонят. И, типа, она меня такого приютит, и мы с ней будем жить нудно и счастливо.

— Какого «такого»?

— Ну, без бабла там… без образования…

— Ты говорил, на физрука пойдёшь.

— Не пойду я никуда. Надо было после восьмого идти в техникум. Теперь в армию только, если возьмут… и в шинку… с тобой, — он усмехается.

Я решаю пропустить подкол мимо ушей. Неприятное напоминание, и он это знает.

— Тебя Натаха в армию не пустит, — выдыхаю, приняв полулежачее положение и уставившись в потолочную плесень. — Она как-то ляпнула, что будет тебе ногу ломать. Походу, не шутила.

— Сломает, — подтверждает Сева. Но потом так круто меняет тему, что я не сразу вкуриваю, о чём вообще речь: — А меня к ней тянет, понимаешь? Не могу с собой ничё поделать. Не было у меня раньше такого ни к кому вообще.

— Ты о чём? — уточняю, засомневавшись уже в его адекватности. — К кому тянет? К Натахе?

— Да к какой Натахе!.. — Он рывком выбирается из колёс, мечется вместе с Котом, от страха оседлавшим его загривок, в итоге наваливается на столешницу. — К новенькой, к Женьке. Я ей стихи написал… прикинь?

— Твою ж мамочку… — Я накрываюсь локтями. — Только не заставляй меня это слушать! Мне материться нельзя!..

Последующие минут десять Сева пытается отодрать мои запястья от моих же ушей и зачитать мне прямо в мозг свои слюнявые сочинения. Я, естественно, упираюсь и брыкаюсь. И наша борьба, приправленная криками и смехом, заканчивается, как обычно, ничем: выдохшись, мы расползаемся по разным углам и долго и мрачно, каждый о чём-то своём, втыкаем в стенку.

* * *

Я смотрю на неё сквозь решётку. Она испуганно смотрит на меня. Минуту спустя она просыпается.

— П-привет. Да, это я тебя позвала. Просто хотела узнать у тебя кое-что… по поводу Артёма…

Женя

Что-то внутри меня вот-вот кончится, если я не перестану пялиться на него молча. Он пришёл, он уже здесь. Держится за металлическое ограждение, разделяющее нас, и оплавляет меня взглядом, полным вопросов.

Прошу его войти внутрь под предлогом разговора о Тёме. А сама никак не могу успокоиться. Продолжаю потеть, краснеть, или бледнеть, рвать космы и трястись мелкой дрожью — сейчас не лучшее время для того, чтобы остаться с ним наедине. Я боюсь не сдержаться. Боюсь, что у меня сорвёт крышу, и я признаюсь ему в том, в чём признаваться сейчас никак нельзя. Не дотянув до того самого «момента», не поняв, могу ли я рассчитывать хоть на какие-то ответные чувства, кроме презрения или жалости.