Книга Адаптация, страница 133 – Екатерина Насута

— Эпимирма Ванделя проникает в гнездо лептотораксов и убивает царицу. Но ее мотивация лежит вне области морали и нравственности. Она занимает освободившееся место и использует чужих рабочих особей для обеспечения собственного жизненного цикла.

— Так ты хочешь сказать…

— Ева спаривалась с тобой. И Ева спаривалась с Тодом, хотя мне неприятно констатировать этот факт. В ее матке зреют оплодотворенные яйца. Ей нужно место, где об этих яйцах позаботятся.

Вот только подробностей не надо!

И вообще девчонка ошибается. Ева – человек.

Она выглядит как человек. Она разговаривает как человек. Она ведет себя как человек!

И дроиды на людей похожи. И Кира. Она улыбалась и была счастлива. А эти вокруг тоже счастливы и не понимают, в каком они дерьме. И руки у них две, и ноги у них две, и голова одна, человеческая. А если так, то их следовало бы людьми считать. Но они не люди. А Ева? Проклятье, кому тут верить?

На все его аргументы Айне ответила небрежным пожатием плеч. И взяв за руку, сказала:

— Идем. У тебя будет возможность увидеть самому. Если, конечно, ты поспешишь.

И Глеб поспешил.

Кабина лифта стояла на месте, лишь на цифровом табло менялись этажи. Но как же медленно они менялись!

— На золотом крыльце… – Ева улыбнулась отражению в темном зеркале. Отражение улыбнулось Еве. Они снова будут вместе.

Совсем скоро.

Седовласый человек раскладывал перед Евой пасьянс из пластиковых карт.

– Ваш паспорт. Ваша спецификация к чипу. Ваши кредитки. Ваша биография… – Седой подвинул папку к Еве. – Я надеюсь, вы осознаете всю сложность вашего положения.

Ева осознавала. Она смотрела на Седого, пытаясь запомнить – или вспомнить? – это лицо. Он сух, как прошлогодний лист, забытый между страницами книги. Он жив, как может быть жив змей, но о змеях Еве думать неприятно.

Он смотрит ей в глаза и улыбается.

– Вы живы, госпожа Крайцер, и поверьте, это уже победа.

Ева верит. Ей нравится чувствовать себя живой, несмотря на то, что жить – больно. Тело не желает привыкать к протезам, и Ева чувствует каждую мышцу, каждую кость. Она сгибает руки в локтях и любуется узорами на коже.

Она разгибает руки и смотрит, как разглаживаются разломы складок.

Она моргает, запоминая прикосновение век к склере.

И дышит жадно, как будто еще недавно ей не позволяли дышать.

– Читайте, – приказывает Седой. И Ева открывает папку. Смотрит на себя. Радуется. Ева красива. Во всяком случае та, что на фотографии.

Сухие строки соглашения убивают восторг.

– Я забуду? – Ева уточняет, хотя формулировки и без того предельно точны. Седой подтверждает:

– Да.

– То есть забуду все?

– Почти. Ваша остаточная память будет скорректирована в соответствии с данной установкой.

– А если я откажусь?

Еве не хочется терять память. Если пустить их в голову, кто знает, что они сделают с этой головой? Кем она станет после эксперимента?

Седой молча вынул из кейса револьвер.

– Вы меня убьете? Вот прямо здесь? В палате? – Ева смеется, но смех горький. Если понадобится, то убьют. И вообще не понятно, зачем им возиться с Евой, когда есть решение альтернативное?

– Вы сами себя убьете, – поясняет Седой. – Вы оставите предсмертную записку, в которой скажете, что не в силах справится с муками совести. Вы признаетесь в саботаже эксперимента. Вы будете чувствовать вину за смерть коллеги. Это достаточная мотивация для суицида. Револьвер ваш.