Книга Философия красоты, страница 172 – Екатерина Насута

Я молчала. Я просто не знала, что ответить. Роль? Игра? Побег в себя и от себя? Я не философ, не судья, я – Химера, а он – Иван Шерев. У меня своя тайна, у него своя.

— Жалеешь убогого? – Поинтересовался Иван.

— Ни капли.

— И правильно, – Иван улыбнулся. – Чего меня жалеть, я живу, как хочу, и могу позволить себе гораздо больше, чем вы все вместе взятые. Вот ты можешь сказать Аронову, что он козел? Нет, потому как зависишь от него, и я завишу, только мне на эту зависимость глубоко насрать. Я знаю, что нужен ему не меньше, а то и больше, чем он мне, поэтому и говорю, что хочу, а Аронов слушает и списывает на белую горячку. Ладно, красавица, не бери в голову, но запомни: у каждого свои секреты, большие и маленькие, некрасивые и порой смертельные… не спеши узнать то, что знать не нужно.

— Ты серьезно?

— Более чем. Ты же у нас любопытна, а знаешь, к чему порой приводит ненужное любопытство? К смерти, Ксана. Ладно, ты как хочешь, а я спать пошел… устал, знаешь ли, эти самолеты, я их жутко не люблю. А все, что я тут наболтал… не бери в голову, у каждого свои тараканы.

Свои тараканы и свои секреты, маленькие, большие и порой смертельные. Это прозвучало как… предупреждение. Иван и в самом деле спать лег, даже похрапывал бодро, но я ему не верила. Вот не верила и все тут. Столько времени прожить рядом и врать, нагло, беспардонно врать.

Обидно.

Вот возьму и расскажу все Эгинееву, тот поймет. Единственный нормальный человек в моем окружении. Интересно, зайдет сегодня, как обещал, или нет? Может, позвонить? Но самой как-то неудобно… Тем паче, не знаю, во сколько освобожусь, сначала Аронов с его картиной, потом какие-то съемки… квартира, Иван, которому я больше не верю…

Вернусь, тогда и позвоню.

Париж полюбил Адетт Адетти, мадам Демпье, а она полюбила Париж. Они стоили друг друга, надменный город королей и революций, и женщина, которая была революционеркой, но жаждала примерить корону. Они понимали друг друга с полувздоха-полушороха голубиных крыльев, полувзгляда на расцвеченные солнцем мостовые, тонкого, ни к чему не обязывающего аромата кофе, и роскошной глубины горячего шоколада.

Адетт нравился горячий шоколад с корицей и свежей мятой, она всегда отличалась необычным вкусом. О, Адетт вписалась в блестящую суету Парижской жизни так же, как младенец вписался в нежное кольцо рук Сикстинской Мадонны.

Ее и называли Мадонной, не считая это богохульством. Мужчины провожали ее взглядами, женщины бесились, осознавая собственное несовершенство, Алан гордился – как же, заполучить в единоличное пользование этакую красавицу – а Серж ревновал. Болезненно, люто, беспомощно и бесполезно, на его ревность обращали внимания не больше, чем на комариный писк. Только Адетт забавлялась.

Она специально таскала его с собой: балы, вечеринки, театральные премьеры, благотворительные обеды и ужины в узком кругу. Адетт лучилась счастьем, появляясь в обществе сразу двух мужчин, которые являлись ее собственностью. Муж и брат.

Муж и любовник, так было бы правильнее, но они давным-давно не любовники. В этом вопросе Адетт была категорична: пока Алан жив, она сохранит ему верность. Не из любви, а потому, что Алан богат и ей безумно хочется заполучить часть этого богатства.