Книга Философия красоты, страница 108 – Екатерина Насута

Ксана, поежившись, поправила складку на платье. Ей было откровенно скучно. Дура, не понимает торжественности момента, ей бы чуть больше жизни, чуть больше огня, тогда, глядишь бы, и работа наладилась, а она сидит, разве что не зевает со скуки. Настроение окончательно разладилось. Редкие темные пятна на холсте не вызывали ничего, кроме глухого раздражения и желания выплеснуть на них ведро краски, чтобы цвет стал ровным и однообразным. Как в армии.

Армию Аронов ненавидел и о службе вспоминал с содроганием, сейчас-то просто: заплатил и сиди дома, а в его время невозможно было сделать карьеру, не отслужив. Нет, кое-кому это удавалось, но не Ник-Нику.

— Долго еще? – Спросила Ксана, меняя позу, всем своим видом она показывала, что устала и пора бы закругляться, да и сам Ник-Ни понимал, что сегодня ничего путного из себя не выжмет, но из голого упрямства да желания показать девчонке, кто в доме хозяин, продолжал стоять над мольбертом.

— Ник-Ник, у меня шея затекла, и ноги, и вообще я есть хочу… Завтра презентация, мне вставать рано… Скажи Лехину, что я, если буду работать столько, сколько он хочет, сдохну.

— Сама скажи.

Ник-Ник партнера понимал и целиком одобрял его действия, в плане зарабатывания денег равных Лехину не было. Вот и теперь Маратка прекрасно использует момент, раскручивает девочку, правда пока слабовато получается, народ больше на Шерева клюет, но скоро, совсем скоро ситуация изменится. Ждать недолго, но страшно, и с каждым разом все страшнее.

— Ник-Ник… – заныла Ксана, разом отгоняя и мысли, и страхи.

— Ладно, иди. Завтра в то же время, Лехин заедет.

Дневник одного безумца.

Я снова отвлекся – очень тяжело сосредоточится, мысли плывут, как облака на небе, такие же глупые и бесформенные. То вспоминаю твои похороны – дождь, высокая трава на кладбище, комки липкой черной земли, светло-желтый гроб и белое платье – то нашу первую встречу и пышные банты на косичках, то проклятый вечер в старом доме, когда я сбежал.

Тогда казалось, что я поступаю правильно, что ты сама должна принять решение и что ты обязательно его примешь, именно такое, как хочется мне.

Ты объясняла, как важен для тебя этот ребенок, а я… я пылал яростью и ненавидел. Впервые я ненавидел тебя, Августа. Не за то, что ты любила Арамиса, не за то, что забеременела от него, а за то, что эта беременность была желанной. Именно твоя любовь к нерожденному еще ребенку, к куче клеток, от которой при желании можно было бы избавиться, и убила меня.

Помнишь, ты спросила:

– Что мне теперь делать?

Ты ждала если не совета, то хотя бы понимания, а я ответил:

– Пойти и утопиться.

Прости меня, пожалуйста, я не понимал, что говорю.

Сколько раз потом я проклинал себя за эти слова. Сколько раз пытался внять собственному совету, но трусил. Сколько раз пытался забыть, и что толку…

Наш разговор закончился ссорой. Вернее, ссорился я, кричал, обзывал тебя всякими словами, требовал чего-то неисполнимого, а ты молчала. Почему ты не произнесла ни слова в ответ? Почему не заставила меня заткнуться? Не важно как – ответной руганью или пощечиной. Почему, Августа? Ты позволяла оскорблять себя? Не понимаю.

Ты сказала:

– Уходи.

Я ушел. Убежал, прочь от дома, берега и тебя, бродил весь день по улицам, разговаривая сам с собой, а когда пришел домой, узнал, что ты звонила.