Онлайн книга «Змеиная вода»
|
— Дамский? — Во-во… приходили. Самовар ставили. Садились. И учили… чаи пили, с пирогами. Мамке очень нравилось. И потом, как читать научились, то читали тоже. Газеты. Книги всякие… разное. Батя, правда, ворчал, но так-то не зло. Он мамку любит. А она ему газеты читать стала. — А сам он? — Так… когда-то учился, но когда ж это было-то? Подзабыл. И тяжко. С глазами у него неладно. Баб Валь ему травки дает, и припарки еще, и другое, но говорит, что надо беречься. Он же ж контуженный. Но не сильно. Другие вон совсем, а у него только с глазами. И еще голова порою болеть начинает. А так-то целый. Повезло. Повезло. Мне ли не знать, что везение, оно всяким бывает. Вернулся. И живой. И целый. И даже почти не раненый. А голова… это ж ерунда, если подумать. Дорога вывела за деревню. А Змеевка не такая и маленькая. Вон одна улица пересекается с другой. И дома уходят вдаль ровным строем, аккурат почти до леса. Но нам не туда, Никита поворачивает в другую сторону, к вытянутому строению, больше похожему на коровник, чем на господский дом. Вот сомневаюсь, что в нем жили дворяне. Может, постоялый? Или еще какой? Нет, дом подновили. И крыша свежая, и стены покрасили. Перед входом разбили пару квадратных клумб, на которых старательно что-то цвело. Дорожка сбегала вниз, а потом поднималась вверх. И по моим прикидкам до школы было еще прилично. — А сама Надежда тебе как? — Ну… добрая она… она больше с мамкой или с малышнею, которая тихая… а старшие… ну… не всем оно надобно… но ходют. — Зачем? — Кому родители велят. А кому-то в школе хорошо. И полоть ничего не надо, и скотину доить. И так-то… а Надежда стихи все читала. У нас с того смеялись, что у ней одни стишки на уме. Но она ж эта… с титулом. Ей можно. Можно было. Вот только титул сам по себе ничего не значит. Это я к своим годам уже поняла. И Надежду титул не защитил… Вообще толку-то от него. — А любовь у неё с кем была? — Ну… - глаза Никитки забегали. – Я так-то точно не знаю… я ж не следил… сперва за ней этот приезжал. Каблуков. Наши его не любили. — Почему? — А за что? Морду завернет и ходит, кривится, - Никитка скорчил гримасу, явно пытаясь продемонстрировать, как именно Каблуков кривится. – Мы вроде как быдло, а он с титулом… у Надежды тоже титул был, но никогда она так… но с ним под ручку ходила. Сперва. А потом поругались. Он на нее даже кричал как-то. — Когда? — Не помню… но кричал. Обзывал не по-хорошему. А Федорыч наш вышел и в морду дал. Он так-то мужик серьезный. Надо же… Федорыч, стало быть. — Каблуков верещать стал, что в суд подаст. А Федорыч ему ответил, что пущай и он суду расскажет… про это… как его… непотребное поведение. И в дворянское собрание отпишется… ну и тот прям заткнулся сразу и уехал. И больше не возвращался. А Надежда сперва грустная ходила, но потом повеселела… — А Федорыч ваш… — Федорычу шестьдесят три, - сказал Никита. – Не… старый он для Надежды. А вот с Пилипкой я её как-то видел. Гуляли тут, недалече… тут ведь поместье Пестряковское рядом. Если по дороге, то круг получается, а тропкой и через лес, то близехонько. Напрямки, почитай. Она-то сама когда на машине ездила, а когда и гуляла… вот Пилипка и провожал… — А Пилипка – это кто? – уточнила я. Филипп. Филипп Арсеньевич Акушев. Тонкий и нервный, как натянутая струна. Бледный лик. Светлый волос, забранный в хвост. Томная печаль во взгляде. |