Книга По волчьему следу, страница 97 – Екатерина Насута

— А иди ко мне. Покажешь, как надо, - предложил он в шутку.

И в шутку ли?

— Мне и тут неплохо.

— Я ведь чую… - дернулись ноздри. – Ты крови не боишься. Пролил её изрядно…

— Кто её не проливал. Война вон была.

— Не скажи, - улыбка стала шире, а Егорка – страшнее. – Господин князь вон не проливал, чтобы самолично, своими руками… он благородного происхождения. Ему мараться не с руки. Он вон сидел, бумажки перебирал… тоже нужно. Кому-то ведь и головой думать приходится. Только что голова, когда рук нету? Мы с тобой такие от… руки… которые работы не боятся. А работа ведь разною бывает. Иная такова, что… и главное, князь ныне при чинах и почитании. А ты-то?

— А я вот котлету ему. Вкусная, - Тихоня сунул кусок за щеку.

— Котлету… кинули, как прочим, огрызок. И почетом приправили, мол, бери и радуйся. А что дальше с тобой станется, кому интересно?

И на Бекшеева поглядывает. Пробует на прочность? Вряд ли и вправду пытается оскорбить. Слишком он умен, чтобы на пустом месте задираться.

— А ты, стало быть, обо мне, болезном, позаботишься? – говорил Тихоня с набитым ртом. – Приютишь, обогреешь… пенсию вон назначишь. И работать я буду легко, главное, гору золотую насыпать не забудь…

— Не пойдешь, значит?

— На кой оно мне? Дерьма и на войне хватило. И тут вот… а что кровь, так твоя правда, лил и немало. И дальше буду, если приведется. Только не по твоей указке.

— А по чьей?

— По своему разумению.

— Идейный, стало быть, - Егорка-Василек отодвинул тарелку. – Смотри, княже, идейные – народ опасный. Иные идеи хуже бешенства.

— Боюсь, настроение для дискуссий неподходящее, - Бекшеев и пюре попробовал. Отменное. Мягкое, без комочков и явно на сливках замешано.

Капуста квашеная, пусть и стоит с осени, но не утратила хрусткости.

Клюква в ней бусинами виднеется.

— Я тоже идейным был… за родину, за царя-батюшку… а потом выяснилось, что не особо-то я нужен родине. И царю тоже не сдался. Подлатали. На ноги поставили. И сказали, мол, ступай с миром. А куда? А куда глаза глядят. Я и пошел. Вернулся в земли родные. И что увидел? А полный хаос… полиции нет, точнее те трое жандармов сами хуже иных воров. Люди из дома выйти боятся. Да и в домах не безопасно…

— И взялся порядки наводить? – с насмешкой произнес Тихоня.

— Взялся, - Егорка-Василек глянул прямо и с вызовом. – После войны всякого народу было… и далеко не все идейные. Зато все, почитай, с оружием. И применяли они его, как пятка зачешется… могли просто выпивши начать палить по людям. Не говорю уже про грабежи, поджоги. Прочие… нет, я собрал, кого сумел. И придавил эту вот шушеру.

Чтобы занять её место.

— В городе, спроси, коль хочешь, тише стало… и полиция вон… имеется.

Это было произнесено с явною насмешкой. А ведь не уважает он Шапошникова. То ли за взятки, то ли за натуру.

— Скажи еще, что преступность искоренил.

— Да разве ж её искоренишь… нет, тут важно так вывести, чтобы людям большого урону не было. Я это к тому, что за городом я уже не первый год приглядываю. Блюду порядок установившийся. А ныне он рушится…

А сам Егорка сделать ничего-то не способен.

Нет, хватает у него в подчинении людей, из тех, кто давно уже на загривке тяжелую руку закона ощутил, да не испугался. Да только что с них, когда не ясно, кого хватать.