Книга По волчьему следу, страница 87 – Екатерина Насута

— Вы… позволите? – Бекшеев протянул руку. И Елена доверчиво вложила в нее сверток. – А ваш брат не рассказывал, что за работа?

— Нет. Я спрашивала. Я… я подумала, что он ввязался во что-то нехорошее… тут иногда… неспокойно… и говорят, всякое говорят. Я не верю. Он хорошим был.

Наверняка.

И она до сих пор чувствовала боль утраты. И надеялась робко, что брат вернется, что он на самом деле ушел и, допустим, потерялся.

С людьми ведь случается.

— Опись составь, - велел Бекшеев. – Сколько здесь?

— Я… сейчас пересчитаю…

Вспыхивает румянец, и рука тянется к купюрам.

— Не трогайте. А еще вещи брата будут? Такие, желательно… - он объясняет уже не в первый раз, но сейчас Бекшеева понимают легко.

— Жалко девчонку, - Тихоня осторожно заворачивает деньги в тряпицу и глядит этак, выжидающе.

— Я потом дам. Отнесешь ей под расписку. Скажешь, чтоб тратила. Что… наследство. Ну и вообще…

Бекшеев с тоской поглядел на дверь.

Рабочий день обещал быть длинным.

— …а я ему говорила, что нечего бока вылеживать! Семью кормить надобно… - у этой женщины голос был громким и на редкость неприятным. Он ввинчивался в голову, порождая знакомые всполохи боли. Пока слабые, но еще немного, и станет плохо. – А он мне… и бросил! Сбежал! Небось, с дружками своими… как жрать в три горла, так это он могёт, а как работать…

…хороший мальчик, очень хороший… умница такая. А талантливый! Но связался… говорю, эта девка его до беды довела! Я сразу, как увидела, так и поняла, что ничего-то с ней не будет. Где это видано, чтобы ради какой-то девки мать родную бросил? Я его растила, ночей не спала… - она говорила быстро, причитая, но с возмущением. – Записку оставили, мол, уезжают в лучшую жизнь! А какая лучшая жизнь без матери-то? И позвонил… когда? Да вот дней десять тому… о здоровье не справился даже! Я ему говорю, что у матери от горя сердце прихватило! А только смеется, мол, не такая я и больная! Я же больная!

И крестится, наклоняется, массивной грудью почти ложась на стол. Бекшееву даже начинает казаться, что сейчас стол этот, единственная преграда между ним и массивной этой женщиной, не выдержит её напора.

— У меня ноги отымаются! Руки не подымаются! Вы уж его найдите… найдите и просовестите да так, чтобы все-то слышали! Каков сыночек! Бросил матушку… ради кого? Ради…

Имя вычеркивается.

Хотя, конечно, проверить надо… или нет? Сомнительно, чтобы госпожа Красовская сына с кем-нибудь да перепутала.

— Ушел. Вот… - пальцы загибаются, губы шевелятся. – Аккурат на утро… тринадцатого апреля. Четверг. Ушел и сказал, чтобы к ужину не ждала. Денег оставил. Сто сорок пять рублей и шестьдесят три копейки. У меня все записано.

— Откуда деньги?

— Работа, - у этой женщины лицо почти неподвижно, оно подобно маске, некогда застывшей и на века. – Он нашел работу.

— Где?

— Сдельную. Артель. Лесоповал. Третий участок. Я описала в заявлении.

Её заявление и вправду выделялось четкостью изложения и обилием деталей. Вот только никаких артелей, которые бы валили лес на третьем участке не было. О чем имелась справка. Правда, на том расследование закончилось.

— Да душная она, - сказал Шапошников, поморщившись. – Небось, сбежал мужик.

— Его могут признать без вести пропавшим? А лучше мертвым? – у нее волосы зачесаны гладко, один к одному. И одежда, пусть не новая, но аккуратная. – Тогда будет полагаться пенсия. Мне детей растить.