Онлайн книга «По волчьему следу»
|
Алевтина Касьяновна смяла хвост узорчатого платка. — С работы его погнали… он запил… на кой лезть-то было в семью? Чай, сами разобрались… вона, все бьют. Зато мужик в доме. Тихоня оскалился, но смолчал. И Бекшеев кивнул, благодаря за выдержку. Сам к окну отвернулся, чтобы лица не видеть. — Он тогда притих навроде как. Я ему и сказала, что, мол, надобно тебе в церковь сходить. Помолиться. И у батюшки благословения испросить. Тогда-то, глядишь, и наладилось бы… хорошо бы еще в паломничество, по святым местам… я и икону купила. Заступницы… благословенную. Пять рубликов отдала! Это она сказала уже с гордостью. — Гришка и попритих… я уж и радоваться стала, что за ум взялся. Грехи мои тяжкие… — Не взялся? – подал голос Тихоня и тут же склонился над листом. — Явился одного дня и сказал, что, мол, тепериче тут жить будет. Что хата отцова и он на нее права имеет. А я, ежели не согласная, могу идти, куда глаза глядят. А куда мне идти-то? Я даже обрадовалась-то. Одной тяжко. Хозяйство. И забор править надо. И крышу перекрыть, а то старая уже, вона, стропила темные, того и гляди загниют. Дерева подрезать, белить, - она с превеликой сосредоточенностью перечисляла дела, требовавшие непременного участия сына. Только не помог. Жить стал. Мать выкинул на кухню, занявши большую комнату сам. Работать не работал. А бить… бить можно не только жену, которая к тому времени вовсе говорить перестала. — …а деньги появилися… хотела спросить, откудова… - голос был монотонным, и сама она начала покачиваться взад-вперед, будто себя убаюкивая. – Но разве ж к нему подойдешь? Еще подумала, что не доведут до добра… а он поласковел. Аньке вона часики поднес. Мне – платок… глаза б мои его не видели, но платок хороший, не нашенский, шелковый и с ружами. Красивый… я его спрятала. — Зачем? — Так… на похороны. Будет срок, повяжут. И лягу в гробу красивая… - она даже зажмурилась, представляя себе этакую картину. – Господи, прости… а после-то ушел. Сказал, мол, что работа. Что лес валить поедет. На пару деньков. Ага… какой лес, когда он давно забыл, с какой стороны за топор браться. Дрова-то мы с Анькою кололи… но ничего, молчу. Ушел и ладно, главное, в доме тихо стало… Анька-то девка хорошая. Мои вон разъехалися, кто куда. И меня звали, старшие особливо, но куда я от родных мест-то? И жили мы с Анькой вдвоем. Дом-то крепкий еще. Только вот крышу сладить надобно. И забор совсем уж покосился… — Он ушел и не вернулся? – Бекшеев повернул мысль женщины в нужную ему сторону. — А… да… ушел тогда… аккурат на Благовещение. И все-то… мы день прожили, два… после-то Анька беспокоиться стала. Мол, сгинул. Я уж ей и так, и этак, чтоб тихо сидела, а все одно поперлася. Заявление вона написала. И толку-то? Толку от заявления и вправду не было. Принять приняли, да только не подшили и дела не завели, а сунули в папку с бумагами, которыми, как подозревал Бекшеев, следующей зимой печь растапливать станут. Ну да… — Спасибо, - сказал он. – А с вашей невесткой я могу поговорить? — С Анькой? — Если у вас другая имеется… — Какая другая? – возмутилась Алевтина Касьяновна. – Одна у меня невестка! Чай мы не нехристи какие… а чего с нею говорить? Она-то тихая, дурковатая стала. Небось, отшиб ей Гришка чего. И брюхатая. Вы с нею поговорите, а она дитя скинет… |