Книга По волчьему следу, страница 208 – Екатерина Насута

А Бекшеев друг узнал-таки герб.

— Гертвиги, - произнес он. – Гертвиги-людоеды…

— Вот от вас, князь, не ожидал такого. Ладно, чернь, у них вечно привычка раздавать прозвища. Но вы-то – человек образованный.

— Ваш отец организовывал лагеря смерти.

— Концентрационные лагеря, - поправили его. – И задачи у них были самые разнообразные… да, в том числе ликвидация того, что можно смело назвать человеческим мусором. Все эти… нищие, убогие, больные, повисающие мертвым грузом на шее государства. Тянущие силы из здоровых, лишающие их и их потомство шансов…

А это его задело.

По-настоящему.

— Оглянитесь, их с каждым годом становится все больше! Люди разумные не спешат приводить детей в мир, тогда как всякая шваль, пьянь и погань только и умеет, что плодиться… а мир конечен. И ресурс его конечен. И программа государственного контроля над рождаемостью – это единственное, что позволит стране… любой стране удержаться на краю пропасти!

Генрих оборвал речь на полуслове.

Обернулся.

— Кажется, наша история так и останется… недосказанной.

— Ничего страшного. Я уже и так понял основное…

Девочка выбралась на поляну первой.

Увидела менталиста.

Оскалилась.

И, жалобно поскуливая, растянулась на листьях.

— Тварь. Хорошая тварь… твари куда чувствительней людей. И в целом живые существа, - Генрих вытянул руку, чтобы коснуться Девочки, но она, до того лежавшая смирно, отозвалась на прикосновение низким утробным рыком. Словно предупреждая, что, если и не спешит перервать ему глотку, то лишь из остатков терпения. И не стоит его испытывать.

И Генрих внял.

— Мы вот! – Васька вывалился следующим, шумный и веселый.

Незнакомый.

В черной, явно с чужого плеча, форме. Та была слишком велика, пусть Васька и старался, стягивал китель ремнем, рукава вон подшил, но все одно форма смотрелась нелепо.

И Генрих поморщился.

Форма была частью спектакля, о которой его не предупредили? И если так, то отнюдь не все он контролирует.

— Анька, ты посмотри только, посмотри…

Женщина, которую он вел, была явно не в себе. Взгляд её рассеянный блуждал, на губах застыла улыбка. И лицо её гляделось маской.

Она и шла-то, одно рукой опираясь на Ваську, другой – вцепившись в Зиму.

И Бекшеев выдохнул.

Ни наручников.

Ни… пут.

А потом вдохнул, потому что понял – бежать не станет. И не в наручниках дело. Просто… не оставит она. И не позволят. У Васьки револьвер.

Ножи.

Михеич не безоружен. Но даже не в них дело. Менталисту револьвер не нужен. Такому – точно не нужен.

— Бекшеев, Бекшеев, - покачала головой Зима. – Вот… почему ты вечно норовишь вляпаться, а?

— Извини, - он понял, что и сам улыбается. – Я не нарочно. Как-то оно… само выходит, что ли.

Генрих вяло хлопнул, изображая аплодисменты.

— Что ж, - сказал он. – Все на месте… в таком случае, полагаю, стоит начать… надеюсь, вы не собираетесь мешать?

— Что вы, - Зима отмахнулась. – Зачем… я так… поприсутствовать. Посмотреть. Понять, как оно… у людей-то… а то ведь…

— Я оружие забрал! – поспешил встрять Васька и, вытащив из кобуры знакомый револьвер, продемонстрировал его. – Вот! И эта… можно, я первым, а? Можно?

— Погоди, - оборвал его Генрих.

Он подошел к Зиме. Медленно ступал, тяжело, подволакивая ногу. И лицо его худое исказилось, и показалось, что вот сейчас оно вовсе переменится, утрачивая всякое сходство с человеческим, что проступит сквозь него иная гримаса.