Книга По волчьему следу, страница 207 – Екатерина Насута

— Он влюбился?

— Брат? Нет, это не любовь. Скорее уж ему посчастливилось отыскать подходящую женщину. Тебе ли не знать, что не каждая способна принять истинную силу. Невесту брату искали давно, долго… не находили. А тут… он просто развлекался, когда эта женщина забеременела.

На свое несчастье.

— И брат решил, что она вполне способна родить ребенка. Она ведь родила других…

— Которых вы убили.

— Не всех. Но младенцы ему были не нужны, да и те, которые постоянно ноют, требуют внимания. Любой псарь скажет, что из помета надо выбрать двух-трех щенков посмышленей, и ими заниматься…

— Значит, они для тебя щенки?

Бекшеев произнес это чуть громче, чем стоило.

— Не надо, - покачал головой Генрих. – Этот мужик все одно не услышит. Василия здесь нет. Да и место он свое знает. И то, что должен делать.

— Как ты?

— Да. Я думал, что ребенку, если он родится, нужен будет кто-то, кто… поможет. Родной. Близкой крови… близкая кровь дает хорошую силу. Потом. Когда приходит время. Никогда не бывает лишней… я думал, мы вернемся. Домой. Я, брат. Его ребенок… этот вот мальчик.

— Девочка?

— Девочка… тогда она нужна была, чтобы помогать женщине.

Поэтому и уцелела.

— Что… пошло не так?

— Плод, - спокойно отозвался Генрих. – Он был нежизнеспособен. Я видел это по животу женщины. Да и воздействие, под которым она находилось, не было полезно. Я говорил ему. Но без воздействия женщина начинала кричать и пыталась причинить себе вред. Пришлось… выбирать. А брат мой чем дальше, тем сильнее уверялся, что должен остаться. Он решил, что эта непонятная женщина – его семья. И её дочь. И мальчонка… он начал видеть в нем сына!

— А ты не мог этого допустить?

— Я первым его нашел! Он всегда любил забирать то, что принадлежало мне. У ученика ведь не может быть ничего, чем бы он не мог поделиться с наставником. И я терпел. Пока он был в силе и в праве. Он стал слаб… и я сделал то, что должен был сделать давно, но поздно…

— Убил брата своего?

— Охота… он решил, что силы его уходят потому, что нет подходящей дичи. И позвал меня… думал, что он охотится. Только… охота тем и хороша, что никогда не знаешь, кто станет охотником.

И два безумца ушли в лес.

Вернулся лишь один.

— Я забрал его жизнь. И его дар.

— Голову?

— Мозг. Для ритуала нужен мозг. А остальное так… но какая охота, если ты не способен вкусить плоть жертвы?

Наверное, все-таки Бекшеев никогда не привыкнет к тому, что у безумия может быть тысяча лиц. Или даже больше.

— Но и он был силен. Он ранил меня… я вернулся… я лежал и горел в лихорадке. Я думал, что умру, и был готов предстать пред родом и богами.

— Но выжил.

— Выжил… девочка вытащила меня. И мальчишка. Доказал, что ему можно верить. А потом эта женщина стала рожать. Мучилась, мучилась… я извлек ребенка из чрева её.

— И… что с ним стало?

— Чудовище, - сказал Генрих, скривившись. – С раздутой головой и лицом старика, без рук, со сросшимися ногами… такому незачем было жить.

И не стоит спрашивать, родился ли этот несчастный ребенок живым или же… не стоит. Бекшеев и не будет. Порой ему кажется, что он и без того знает слишком уж много.

— Уйти ты не смог.

— Я понял, что это не имеет смысла… пробираться по лесам. Эти я уже знал, но там, дальше? Да и что ждало меня? Мы слушали радио… императорские войска перешли границу. Я думал дождаться капитуляции и вернуться вместе с пленными. Но после капитуляции отца обвинили во многих преступлениях… имя рода оказалось запятнано.