Книга По волчьему следу, страница 203 – Екатерина Насута

Охренеть.

Надеюсь, меня от подобных подарков и подобных друзей боги избавят.

Васька оправил юбки.

— Красивая, - сказал он, отступивши. – Правда?

Врать я никогда не умела. И в белом этом платье, слишком большом для худого тела её, Анна казалась странной. И страшной.

— Еще бы накрасить… ты умеешь?

— Нет.

— И волосы эти… я ей говорил, чтоб не стригла, говорил, а она… упрямая.

Взгляд Анны устремлен в стену.

Она вряд ли вовсе понимает, что происходит.

Васька поправил съехавший рукав. Вздохнул.

— Большое. Померить бы, да сюрпризу не вышло б… я вроде старые мерил, а все одно…

— Он ей в голову залез, твой друг. Верно?

— Да что ты понимаешь?!

— Ничего. Разве что это насилие. И она уже на грани. Посмотри.

Васька хмурится.

— Я люблю её! Я все делаю для нее!

— А её ты хоть раз спросил?

— Генрих о нас заботился! Всегда! Помогал! И спасал! Он мог бы уйти, но он остался… он… он ради неё брата убил!

Анна вздрогнула.

— Тише, тише, - засуетился Васька и отошел, наклонился, вытащив откуда-то из-за низенькой софы коробку. – Она нервничает. Ей нельзя нервничать.

— И поэтому твой дружок правит ей мозги. А хочешь кое-что скажу? Нельзя просто взять и залезть человеку в голову. Точнее можно, но чтобы без последствий – нельзя. Она чуяла, что что-то не так. Поэтому и сторонилась твоего дружка. Вроде бы вы пели про благодарность, а её выворачивало от одного его прикосновения. Так?

— Это пройдет, - Васька вытащил из коробки что-то, на первый взгляд показавшееся мне дохлым котором или пучком шерсти. Встряхнул, разгладил пальцами.

Парик?

Его он и попытался нахлобучить на стриженую голову сестры.

— Не выйдет так, - сказала я, чувствуя одно желание – свернуть этому поганцу голову. Нельзя. Терпение и еще раз терпение. – В театре парики приклеивают. Специальным клеем.

— Да? – он искренне удивился.

Поглядел на Анну.

— А фату как? Она к волосьям крепится…

— Можно без фаты.

— Какая свадьба, если невеста без фаты? Я ведь для нее хочу! Чтоб она была счастлива!

— Послушай…

А ведь эта его зацикленность столь же ненормальна, как и безразличие Анны.

Ненавижу менталистов.

— Ты ведь не в храм её поведешь, так? А в лес? А туда в этом вот не ходят. Не принято.

— Да?

— Я ведь тоже из язычников… тебе ведь Михеич говорил?

— Ага… сказал, что с тобой ухо востро надо.

И не удивлена. Нисколько.

— Так вот, у нас невест тоже наряжали, но не в белое. Белый – это цвет савана. Смерти. Ты же не хочешь, чтобы Анна умерла.

Закушенная губа.

И сомнения. Он ведь так готовился, так старался. И платье, верю охотно, выбирал тщательно. Может, даже выписывал… откуда деньги? Так денег у него хватает.

— И что делать?

— Ничего. Есть другие платья? Скажем… мамы вашей?

Нашлись.

Этот дом был стар, он бережно хранил свои секреты и сокровища. И из очередного шкафа они выпали пыльным ворохом. Чихнула Анна, оглянулась, уставилась на свои руки и снова замерла, ими завороженная.

— Снимай, - велела я Ваське, перебирая платья.

Этот дом знавал разные времена. И когда-то он был богат, а потому и на наряды хозяйка не скупилась. Скользкий шелк, настоящий, индийский, которому годы – не помеха. Парча. И простенький с виду ситец, впрочем, украшенный шитьем и перламутровыми пуговицами.

— Это, - я вытаскиваю из общей кучи платье ярко-красного, что ягоды калины, цвета. – Красный – цвет радости…