Онлайн книга «По волчьему следу»
|
И перенапрягся, засранец. — Как собирала вещи, помню хорошо. Мамина сумка. Моя… Мама… у нее большой живот. И шевелится это жутко… очень. Потом… потом пропасть. И мама кричит. А в доме никого. Только я, она и Генрих. И еще Васька. Он под кроватью сидел. Он там часто прятался. Этот… не любил, когда в доме было много людей. Наверное, держать их было сложно. Или просто мешали. Но против Васьки, странно, не возражал. Еще сказал как-то, что его сыну понадобится хороший слуга. Что это обычай их рода и все такое… плевать, главное, не гонял. Но и Васька не шумел, чтоб не злить. Под настроение этот Ваську даже учить начинал. Читать там… или рассказывать принимался про то, какой у него род славный и древний. И что Ваське оказана великая честь, а ведь в нем ни капли древней крови. — А это тут при чем? — При том… я сама не слишком вникала… то есть, сейчас мне кажется, что он решил, будто у него действительно семья. Мы – его семья. Мама… я вот. Васька. И стал рассказывать… он из древнего рода… очень древнего. И у него обычаи. Например, незаконнорожденные дети становятся… слугами? Не совсем, пожалуй, слугами… они берегут законных. Помогают во всем. И служат… но их ценят. Особо. Защищают. Учат… чему учат? Не помню. И он решил, что Васька тоже станет служить его сыну… тому, который… — Не родился? — Родился, - Анна отвела взгляд. – Пытался… она так мучилась. Долго… день или два… и даже больше. Время еще воспринималось так… странно. День. Ночь. День. Как будто за окном кто-то свет включает и выключает. Включает и… Генрих сказал, что она мучилась пять дней… и все никак. Она была сильной, мама… Анна подняла руки над колодой, глядя на них, на топор. И пальцы дрожали… — Генрих… сказал, что она умирает. Ребенок большой. Что… он разрезал живот и вытащил… уродца вытащил. Я никогда не видела такого. Он… - Анна обняла себя. — Вы её похоронили. Там, на дереве. — Да… я… меня водила туда. Бабушка. Показать… она была недовольна, что мама отказалась от своих, но… потом приняла. И сказала, что я могу вернуться. Сестры могут… мы все, если захотим. Они не очень понимали, а я вот старшая. И все помню. Как она рассказывала. И что делала. Тогда… тогда я еще подумала, что мама ведь не отказывалась от веры. От богов. И сделала единственное, что могла, чтобы отпустить душу. Надо с Бекшеевым говорить. И с Одинцовым. Звать менталиста, чтобы заглянул в чужую память, вытряс из нее то, важное, что там есть. И отпускать Анну нельзя. Задержать… Я ведь могу найти причину и задержать её? Только куда её девать, задержанную? В участок? Там еще пахнет кровью. И люди… не верю я местным. Пустят слух, до конца не разобравшись. И с радостью обвинят сразу во всем. Анну ведь не любят. А это удобно, делать виноватыми тех, кого не любишь. — Генрих помогал… нарядить… собрать… и наверх он тоже поднял. Он сказал, что их обычаи не отличаются, что… там где-то есть родовое древо, которое помнит всех мертвецов. Что они лежат год под открытым небом, а потом их отправляют в склеп. Хотя он не слишком любит говорить о прошлом. Он мог бы уйти на самом деле… как ушли остальные. В Бешицке ведь много немцев было. И уходили они, пусть в спешке, но не настолько, чтобы не догнать… а он остался. — Почему? — Потому что была я. И еще… Васька. Васька называл его папой. Глупый. Он не помнил отца. Совсем… |