Книга По волчьему следу, страница 183 – Екатерина Насута

Дергаю за ухо.

Идем.

Если собаки от этого запаха сходят с ума, то мы с Девочкой просто идем по нему. Он подобен нити, которая выводит в переулок. И дальше. Он мешается с другими следами, но травы слишком много, и потому нить, истончившаяся, все одно остается яркой.

И мы ускоряем шаг.

Улица.

И запахи бензина, дыма да керосина.

Люди.

Их много… рынок? По предрассветному времени он почти пуст. Разве что из ближайшей телеги выгружают тяжелые туши, чтобы кинуть их на колоду. В руках мясника огромный топор взлетает и опускается, с хрустом перебивая кости да сухожилия.

Девочка ворчит.

А запах… запах все-таки стирается.

Мы еще бродим, пытаясь поймать его. Но нет, тот, кто брал траву, знает, как избавиться и от её аромата.

— Эй, - нас окликают. И я останавливаюсь, дергаю Девочку. Оборачиваюсь.

Анна?

От нее пахнет кровью, остро и резко. И руки её покрыты красно-белой пленкой. В руке – топорик. На массивной колоде – туша, с виду слишком мелкая для кабаньей.

— Доброго утра, что ли, - Анна смахивает пот.

— Д-доброго, - возвращаться в себя до сих пор больно. И щеку мелко дергает запоздалая судорога, этаким напоминанием, что не след расслабляться. – Вы… что-то рано.

— Так… свежее когда еще везти?

Она кидает куски в корзину, рядом с которой переминается с ноги на ногу массивного вида женщина. В темном платье, в платке, повязанном на голове на манер тюрбана, она с неодобрением смотрит на меня, на Анну. А та в два удара рассекает тушку.

— Так хорошо? – уточняет. – Или еще мельче?

— А Генрих где? – женщина поджимает губы, накрашенные столь ярко, что даже в предрассветной мути они выделяются алым пятном.

— Приболел.

— Замучила ты его, Анька, - она подхватывает корзину. – Совсем жизни мужику не даешь…

— Берешь или как? – Анна закидывает топор на плечо.

— Другая бы на твоем месте сумела бы мужика обиходить. Позаботилась бы. А ты только соки тянешь…

Женщина оглядывается. И я понимаю, что она хотела бы оказаться на месте Анны. Не в том смысле, что помахать топором на рассвете, но в том, чтобы позаботиться о болящем.

Окружить его вниманием.

И может быть…

Эти мысли женщина унесла с собой, как и корзину, которую взгромоздила на тележку.

— Дура, - сплюнула Анна.

— Кто это?

— Да… держит тут харчевню. Все надеется Генриха к себе переманить.

— Он же… не из наших.

— Мужиков мало. А этот и целый еще… и вежливый, - Анна вытерла топор тряпкой. – Твой зверь?

— Мой.

Девочка садится и слушает. Взгляд её направлен на телегу.

— А вы что тут делаете?

— Да заказы привезла, говорю же. Харчевни там, ресторации или кабаки рано закупаются. Артели опять же. Вон, сегодня лесорубы две бараньи туши взяли. Еще печенки там. И колбас свиных, но это по малости. С колбасами я на рынке отстою. А там опять…

Кривая усмешка.

И руки грязные вытирает о фартук, который нисколько не чище этих рук.

— А ты чего? Случилось что?

— Случилось.

— То-то Васька домой не явился, поганец… говорила, чтоб пришел, помог.

— А он домой каждый вечер возвращается?

— Когда как… я-то не требую. Договорилась, он при участке частенько остается. Там есть где, - она развернулась к телеге и поморщилась. – Генрих не вовремя прихворнул… поможешь?

Это она спросила без особой надежды. Но я кивнула. Помогу. Отчего же нет.

Туши, заботливо укрытые ветошью, пахли свежей кровью. И пусть её было немного, мясо казалось чистым, но все одно ведь пахли. Я принюхалась, пытаясь уловить тот самый аромат волчьей травы, который должен был бы прорваться, если бы…