Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 87 – Екатерина Насута

Да уж…

Неожиданно.

Он что, даже прислугу сюда не впускает?

Хотя… видимо, не впускает.

— Что здесь происходит?

Нервный голос заставил меня разогнуться, и, само собой, я припечаталась затылком о столешницу. И зарычала от боли. Поэтому Ник-Ник поспешно заткнулся, хотя по роже видно, что смешно ему. А чего тут смешного?

Зато запонку нашла.

Золотую.

— Божечки милосердные! Что тут творится?! – Трубный глас купчихи Санфеевой заставил меня поспешно убрать находку в карман.

Это не воровство.

Просто… что-то с ней не так было, с этой запонкой.

— Да что он…

Санфеева Дорофея Ильинична была дамой корпулентной, внушающей уважение. И костюм из светло-серого, с искоркою, сукна лишь подчеркивал серьезные формы ее. На массивной груди белой пеной морской поднималось кружево, ныне примятое ладонью.

— Как он мог… как он мог! – возопила она, устремив взгляд в потолок. – Где он?!

Преисполненный искреннего возмущения вопль разлетелся по комнатам.

— Самому знать бы хотелось, – с печалью произнес Ник-Ник, отодвигая стул. – Вы присядьте, Дорофея Ильинична. Присядьте. Такие волнения…

— Стол! Из дубу деланый! – Она провела ладонью по столешнице. – Полированный! Лакированный! Попортил, иродище поганое…

— Не трогайте ничего! – взмолилась я, уже понимая, что придется тяжко. Но суровый взгляд выдержала. – Тут могут быть улики.

Дорофея Ильинична рухнула на стул. Должно быть, тоже из дуба деланый, если даже не скрипнул.

— Как давно вы Барского видели? – спросил Ник-Ник.

А она, вытащив откуда-то из кружева платок, принялась обмахиваться.

— Паркет… береза карельская, еще супруг мой… Весь изгваздал… и пылища какая! Я ж ему предлагала! Я ж говорила, что уборка входит в аренду… А он мне что?

— Что?

— Что, мол, чужих не любит. Не пущал! Ни кухарку, ни горничную. Даже меня не пущал! – Надо же… – Я ж тогда крепко нуждалась, – словно оправдываясь, произнесла Дорофея Ильинична. – Супруг мой отошел, осталась я одна, сиротинушка… голым гола, бедным бедна… кажную копеечку считала. – На пухлых пальчиках ее поблескивали колечки, а из кружева нет-нет да выглядывали гладкие бока жемчужин. – Тогда-то и решилась дом переделать. Но публики приличной, понимающей – мало. А тут он… и сразу, мол, готов плату за пять лет внести.

Интересно.

И взгляд у Ник-Ника выразительный – я же тебе говорил.

— Только, мол, условие, чтоб ко мне никто не хаживал.

— Совсем никто?

— Никто. Соседей и то не пущал. У нас вон Селивестров – человек в высшей степени обходительный. Всегда-то к себе приглашает. А этот… ни к нему, ни к себе. Баб и то не водил! Я уж, признаться, решила, что он того… совсем на войне пораненный, – доверительно призналась купчиха. – Меня-то младшенькая Селивестрова просила узнать. А что, мужчина видный, небедный… ежели так-то. Но увы, увы…

Странно это.

До боли.

— Он-то грязную посуду, как наберется, в ящик – и выставлял. За дверь. Чистую после забирал. А тут вот уж седмицу, как никак.

Семь дней?

Что это значит? И значит ли хоть что-то, кроме того, что с Барским приключилась хандра.

— А сегодня не появлялся?

Она призадумалась.

— У Проньки спрошу. Он, поганец, стоял всю ночь, если спать не повадился… позвать?

— Позовите, окажите милость. – Ник-Ник попытался изобразить очаровательную улыбку, но вышло хреновато.